Кемель Токаев – Не жалея жизни (страница 23)

Юрьев втайне гордился тем, что за полтора года ему удалось парировать многие удары ЧК. Одна за другой проваливались группы анархистов, кадетов, колчаковцев — только его люди избегали ареста. Слишком узкий круг посвященных знал о нем, для прочих, рядовых, существовал лишь таинственный и грозный «Казанец». Это по его приказу все члены организации были сведены в тройки и пятерки. Для предотвращения предательства многих новичков, вызывавших сомнение, подвергали специальной проверке. Переодетый милиционером Кирилл вместе со своим напарником Иваном Ужеговым допрашивал их как контрреволюционеров. Двоих удалось спровоцировать. Потом их втихомолку прикончили.

С тех пор все идет нормально. Вот только нет почему-то ответа из штаба Бакича. А ведь он, Юрьев, послал к начальнику штаба генералу Смольнину надежного человека. Неужели правда, что корпус Бакича разгромлен под Шара-Сумэ? Если так, то дело серьезно осложняется. Нет, больше ждать нельзя, пора переходить в наступление.

К середине апреля весна полностью вступила в свои права. Поля очистились от снега, дороги просохли, со стороны Иртыша частенько погромыхивало: то в одном, то в другом месте от берега отрывалась небольшая льдина и с шумом ударяла по кромке сплошной массы льда, все еще цепко державшего реку под своим холодным панцирем.

Вновь пригласив Аверина к себе, председатель уездного исполкома молча протянул Андрею бланк сообщения. В Чигириновке банда полностью разграбила обоз с хлебом, собранным в счет продналога, и вдобавок при налете на село захватила и увезла на подводах со ссыпного пункта семенное зерно.

— Что я теперь, Андрей Григорьевич, мужикам скажу? Помнится, вместе с тобой их уговаривали везти зерно в общественный амбар, уверяли, оно сохранится в целости, посевная будет обеспечена. Из трех сел собрали ведь. Где брать на посев, ума не приложу? — Председатель исполкома, зябко кутаясь в старую шинель, сидел за своим рабочим столом и пальцем левой руки нервно мял вязаную рукавицу.

Аверин молча проглотил невысказанный, но оттого еще более горький упрек. «Конечно, можно было, как советовали из Семипалатинска, пойти на риск — выявленных контрреволюционеров срочно арестовать. Такой удар вынудит подполье временно прервать свою деятельность, замкнуться. Но их верхушка по истечении определенного времени проведет необходимую перестройку, восполнит потерянные звенья — и начинай все сначала. Да и Тимофеев заболел, как назло. Но врач говорит — еще с недельку пройдет, прежде чем можно будет побеседовать. И опять вопрос: кто это под его родственничков работал? Жаль, санитар не запомнил их».

— А, ты еще здесь, тогда полюбуйся: снова сюрприз, — стремительно вошедший в кабинет секретарь укома Зарембо рывком протянул Андрею телефонограмму о налете банды Найды на хутор Казанский и село Александровку. — Совсем обнаглели. Среди бела дня, на глазах у сотен людей орудуют. Вот что, — секретарь подошел к Аверину и, сурово посмотрев ему прямо в глаза, сказал:

— Хватит. Будем на бюро укома серьезный разговор вести. Готовься объяснить людям, как им теперь быть. Готовь свои предложения. Но учти, никаких оттяжек не дадим. Поднимем чоновцев, красных партизан, шахтеров из Экибастуза, но к празднику Первомая наведем настоящий порядок.

— Того же и я хочу, только иными силами и в другие сроки.

— Именно?

— Шахтеров поднимать не стоит, как не стоит тревожить всех чоновцев и партизан, обойдемся только теми, кого отберем. И надо ли выносить на бюро этот вопрос сейчас, когда мы уже приблизились к разгадке, к развязке? Очень прошу не подстегивать, не торопить нас.

Зарембо внешне спокойно выслушал ответ руководителя уездной ЧК, в раздумье постоял с минуту у стола, затем прошел к окну и, слегка побарабанив пальцами по стеклу, так и не повернув головы, ровным тоном, в котором уже не чувствовалось недавнего кипения, а, наоборот, проскальзывали нотки этакой ледяной бесстрастности, произнес:

— Ладно. Подождем.

На выходе из здания Совета Аверина остановила Елизавета Ивановна Коршунова. Заметно волнуясь, она поблагодарила за продукты питания, лекарства и одежду для больных детей. Попросила чекиста пройти в ее маленький кабинет и, понизив голос до шепота, рассказала, что Химичев настаивает на совместной поездке в Омск для встречи с ее братом. Четкого ответа она ему не дала, сослалась на большую загруженность работой. Тогда Химичев потребовал срочно взять отпуск или, в крайнем случае, уволиться и перейти на работу в кооперацию, где, по его словам, для подобных «мероприятий» можно всегда получить необходимую поддержку от «своих» людей.

— Боюсь я их, Андрей Григорьевич. И не так страшен сам Химичев, как двое других, по словам Павла, наших попутчиков и вместе с тем членов организации. Одного из них, Кирилла, я знаю, встречалась с ним впервые еще при жизни мужа, кажется, в девятнадцатом году, он в то время формировал из добровольцев отряд для войск атамана Анненкова. Вторично увидела Кирилла в августе двадцатого, одну ночь он укрывался в нашем доме. Тогда он вроде бы воевал против Советской власти на стороне войск есаула Шишкина. Хвалился, якобы ему поручали важный пост в карательном отряде есаула Ельникова.

— По вашим словам, у Кирилла довольно длинный послужной список закоренелого белогвардейца, и он из тех, кто не хочет примириться.

— О, такой, как он, на это не пойдет.

— Вы говорили, кроме Кирилла и Павла, должен быть еще один попутчик?

— Да. Ему для поездки уже выправили все необходимые документы и даже выделили подводу до самой Железинки. Еще бы, ведь там в финотделе начальник на него надышаться не может, такой золотой работничек.

— Кто это?

— Вы его знаете — Алексей Епифанов.

— Он тоже служил с вашим мужем?

— Нет, они были шапочные знакомые по Омску, в девятнадцатом году. В штабе вместе получали назначение: Саша мой — ротным в пехоту, а Алексей в армию Дутова, следователем при канцелярии казачьей бригады. А теперь, пока Кирилл займется в Омске своими делами, Епифанов должен неотлучно находиться со мной.

— И все это они вам пояснили открыто?

— Под благовидным предлогом моей личной безопасности. Кирилл, усмехаясь, говорил: «Нельзя давать женщину в обиду, в чужом городе тем более».

Аверин посоветовал ей принять предложение Химичева. Все необходимые меры безопасности будут предприняты, а официальный предлог для ее поездки имеется. Еще в прошлом году Сибревком направлял в Павлодар несколько сот семей переселенцев из России и группу детей-сирот. Документация осталась в Омске, цель командировки — отыскать и забрать все документы. Будет и официальный сопровождающий — работник укома комсомола.

Коршунова согласилась на такую поездку и попрощалась с чекистом, но, когда Аверин встал и пошел к двери, попросила его задержаться еще на минуту.

— Понимаете, Андрей Григорьевич, последняя встреча с Химичевым и Кириллом была не в аптеке, как обычно, а в доме Андрея Балина. Мы уже обо всем переговорили, и я хотела уходить, но из семейной половины вышла хозяйка и попросила меня помочь матери, которой стало плохо. Я согласилась и около часу возилась со старушкой. Пока ее успокоили, совсем стемнело, а те все разговаривали. Сначала-то я не обращала внимания, а потом невольно прислушалась. Какой-то Казанец договаривался с каким-то Астафьевым из «крестьянского союза» о совместном нападении на продпункт, но где, я не поняла. И знаете, этот Астафьев порой прикрикивал на собеседника. Он был возбужден и громко утверждал, что видел людей разных, с ним на равных держал себя даже Владимир Иванович, вот фамилии я в волнении не запомнила, то ли Игнатенко, то ли Игначук. Потом, когда хозяйка меня проводила из дома, я заметила в большой комнате мужчину, он все еще беседовал с другим человеком — по голосу, тем самым Казанцем.

Так вот, этот Астафьев из себя видный мужчина, лет так тридцати пяти, крупного сложения, голова у него слегка удлиненная, лицо правильное, симпатичное, нос прямой, крупный, как у нас раньше говорили — колун.

— Может быть, еще что-нибудь запомнилось, Елизавета Ивановна?

— На ходу ведь, знаете, торопилась уже. Хотя, постойте… вроде глаза у него немного навыкате, а так остальное, ну… усы, борода, обыкновенные. Вот уши еще, кажется, чуть оттопырены.

— А чем вас их разговор особенно насторожил?

— Более семи лет народ мучается от голода, а последний год вообще страшный. Они же вели речь о захвате продовольственных складов, о полном прекращении доставки хлеба в город, чтобы толкнуть голодные массы на выступление против Советской власти Ну ладно, власть им не нравится, а зачем людей мучить, под страхом голодной смерти заставлять поворачиваться к прошлому? Теперь понимаете, почему, как только услышала о хлебе, сразу сердце заколотилось. Остальное я уже рассказала.

— Спасибо, Елизавета Ивановна, большое вам спасибо!

Удача не ходит в одиночку. Справедливость этой пословицы Аверин в полной мере ощутил, вернувшись в здание уездной ЧК. Дежурный сразу же доложил об известии из больницы: Василий чувствует себя лучше, просил срочно придти, хочет сообщить что-то весьма важное.

В больничной палате, казалось, даже стены излучали запахи лекарств. Иначе не могло и быть: не только окно, но и форточку не открывали всю зиму, стремясь сберечь изредка возникающие крохи тепла, когда сердобольный санитар подбрасывал в печь полусырых поленьев или кусок доски от забора.