Келли Сент-Клэр – Мечты о морозе (страница 49)

Слёзы застилают глаза. Я наклоняюсь вперёд к столику под зеркалом. Я знаю, что должна сделать, так почему я не могу просто сделать это? Мать права, я никогда не буду достаточно сильной, чтобы править.

Мысль пробивается сквозь мою нарастающую панику. Я поднимаю голову и снова смотрю на девушку. Возможно, я могу притвориться, что это Кедрик снимает вуаль, как он сделал в лесу. Моя вспотевшая рука едва дергается на боку. Голова снова опускается.

Затем я думаю о Джоване и ночи, когда он ворвался в мою комнату, требуя поведать о своём брате. Я стояла спиной к стене, и он сорвал с меня вуаль, как срывают бинт, прилипший к коже.

Быстро, резко, без раздумий.

Я выпрямляюсь и снова смотрю на тяжёлую чёрную вуаль, закрывающую моё лицо. Под этим жалким кусочком материала скрывается лицо, которое я, одновременно, жаждала и боялась увидеть. Эта ткань похожа на башню, в которой я была заперта в течение десяти лет своей жизни.

Пришло время стать свободной.

Дрожащей рукой я хватаюсь за край грубой ткани и с глубоким вздохом срываю вуаль.

Мир не подвластен времени, пока я смотрю на невозможное зрелище, передо мной.

У меня голубые глаза.

Мой заторможенный ум пытается понять, что это значит. У Кедрика были голубые глаза, как и у Джована, Фионы, Джеки, всех делегатов. У всей ассамблеи.

На Гласиуме у всех голубые глаза, но у Солати… у них карие, зелёные или серые глаза. И никогда — голубые. У моей матери были карие глаза, как и у моего отца.

Я смотрю на них и хочу, чтобы они изменились, стали карими, как у моих братьев. Но они остаются прежними. Яркого, разрушительного, проклятого голубого цвета.

Заторможенная часть моего разума улавливает это, и в одно мгновение всё, что я знала, истины моей жизни, что у меня есть братья, что я Солати, испаряются, как капля воды на горячей земле.

Мои глаза принадлежат Бруме.

Я — Брума.

ГЛАВА 29

Так много мыслей проносится в голове. Я не могу быть Брумой, я рождена в Осолисе.

Так вот почему я носила вуаль всю свою жизнь. Так и должно быть. На моём лице нет ничего неправильного, кроме этого. Любой, кто увидел бы меня в Осолисе, узнал бы об этом. Я зажмуриваюсь, испытывая облегчение, когда оскорбительные голубые глаза исчезают из моего поля зрения. На самом деле я ничего не знаю о времени, связанном с моим рождением, только то, что мне рассказали. Очевидно, ложь.

Либо моя мать не была моей матерью, либо мой отец не был моим отцом. Или это может быть какой-то странный врождённый дефект? Мысль о Татум, взявшей ребёнка, который не был её, была такой же нелепой, как и мысль о том, что у неё был секс с Брумой. Возможные варианты нагромождаются друг на друга в моём сознании, накапливаясь и раздавливая меня под собой. За мгновение до того, как потерять контроль, я упираюсь руками в стену и сосредотачиваюсь на каменной текстуре под ними.

Были ли Оландон и близнецы моими братьями? Был ли у меня кто-то в этом мире? Не удивительно, что Король отреагировал с таким ужасом. Моя мать обманывала два мира, держа это в тайне. Народ не поддержит это.

Я снова открываю глаза, и моё дыхание становится прерывистым. Я больше не могу смотреть на это зрелище, сокрушающее сердце. Я опускаю вуаль и, спотыкаясь, отступаю назад. Бортик ванны упирается мне под колени, и я подаюсь вперёд, чтобы не упасть. Раскинув руки в стороны, я врезаюсь в зеркало, и громкий треск пронзает ванную комнату, как нож.

Я стою на коленях, упершись руками в пол, когда распахивается дверь. Группа моих стражников врывается в дверь и опускается рядом со мной.

Фиона проталкивается через них.

Мой язык тяжёлый и онемевший.

— Мне жаль, — глубоким голосом говорю я.

Фиона останавливает меня и заставляет встать, чтобы осмотреть мои руки и ноги. У меня порезы на всех предплечьях, от того, что я пыталась защитить лицо. Дамы восклицают по этому поводу и велят стражникам спустить меня в гостиную, где они смогут вытащить стекло. Проблема в том, что мои ноги трясутся слишком сильно, чтобы идти.

Старший стражник, который никогда не теряет своего профессионализма, поднимает меня на руки и относит вниз по лестнице. Дамы воркуют надо мной, я таращусь и молчу, пока они промывают мне руки. Несколько раз они пытаются вовлечь меня в беседу и по их голосам и взглядам, которыми они обмениваются, я знаю, что моя реакция беспокоит их.

Я прилагаю усилия, чтобы успокоить их, чтобы они не вникали в суть происшествия больше, чем мне хотелось бы. Я не хочу, чтобы они известили своих мужей, и этот инцидент каким-то образом дошёл до Короля. Он догадается, что я увидела своё лицо. Впервые заговорив, я вру им о том, как мой брат порезал лицо стеклом и как меня травмировал этот эпизод. Звон разбитого стекла вернул меня в прошлое. Это застало меня врасплох.

Я прошу о возвращении в замок для отдыха. Когда Фиона начинает извиняться за мои повреждения, я прерываю её объятием. Я также обнимаю Джеки и Сандру, удивив их. Мне нужно утешение, потому что, пока Фиона промывала мою рану, мне пришла в голову поразительная мысль.

Мы начинаем подниматься обратно в замок, зажатые между нашими стражниками, и я теряюсь в собственных мыслях.

Я полагала, что это моя мать разжигала вражду с Гласиумом, но теперь я задумалась, не было ли у Джована своих собственных планов. В целом я была о нём хорошего мнения. Он мог быть высокомерным, но я знала, что это объясняется его положением, необходимостью доказывать свою значимость, невзирая на возраст, и, возможно, более чем справедливой долей горя. Когда я была рядом с ним, я не думала, что он по своей природе злой, как моя мать. На самом деле, я начала ожидать наших бесед. Но что если он использовал меня? Я знала, что, в конечном итоге, меня будут использовать тем или иным образом. Для получения информации или в качестве заложника. Хотя вероятность этого с каждым днём становилась всё меньше. Зачем ему узнавать человека, которого он собирался пытать? Я ожидала, что меня будут использовать, таким образом, но теперь у него в рукаве находился туз, что было гораздо эффективнее. Шантаж, анархия или насмешки. Возможности были безграничны. Кто последует за Татум с ребёнком-Брумой? Я помню, как недавно он солгал мне, что не получил ответа от моей матери. Если бы до этого меня спросили, способен ли он использовать меня таким образом, я бы ответила «нет». Теперь я не была так уверена. Если он скрывал это, то, что ещё он мог скрывать?

Мы входим в замок, но нас перехватывает моя любимица.

— Прошу прощения, Татума. Могу ли я поговорить с вами? — спрашивает Арла.

— Нет, — говорю я и продолжаю идти.

— Пожалуйста.

В её тоне звучит отчаяние. По большей части оно напускное, но есть доля — искренности.

Я вздыхаю и машу рукой Джеки, Садре и Фионе. После некоторых уговоров они уходят. Я велю стражникам подождать у подножия лестницы и следую за Арлой. Она ведёт меня в комнату на верхнем этаже. Она идёт, покачивая бёдрами, к столу, уставленному разноцветными бутылочками и кисточками.

— У нас проблема, Солати, — отчаяние испарилось из её голоса.

Я чувствую, как мои брови взлетают вверх в ответ на это.

— Кажется, однажды я сказала тебе обращаться ко мне по титулу.

Она усмехается, распыляя на голову какой-то сильно пахнущий состав, и смотрится в зеркало над столом. Она смотрит на меня в отражении, нанося что-то на губы.

— Я не уверена, что ты знаешь, но мы с Джованом спим вместе. Очень часто. Его комната находится прямо по коридору.

Ха! Джеки была права.

— Я думала, что у него вкус получше, — говорю я.

Она открывает рот, чтобы ответить, но я прерываю её раньше, чем она начинает говорить. Меня уже не волнует, кому я сегодня перейду дорогу.

— Переходи к сути.

— Я вот о чём. Ты можешь по ошибке думать, что мой Джован проявляет к тебе интерес. Я позвала тебя сюда, чтобы предупредить… как женщина женщину… то, что ты видишь, это не интерес. Это жалость.

Она сопровождает свои слова, взглядом, который должен казаться сочувственным. Это больше похоже на покровительственную гримасу. Но отчаяние в её голосе вернулось. Она, в самом деле, переживала, что Джован заинтересовался мной.

Я не тороплюсь с ответом, отдав предпочтение самому быстрому способу выбраться из комнаты.

Я глубоко вздыхаю.

— Я знала, что ему не интересна. Он только о тебе и говорит, когда мы вместе.

Её глаза загораются, только слегка тускнеют, когда я упоминаю, что мы с Джованом бываем вместе.

— Что он говорит?

Она проходит вперёд и встаёт передо мной, не в силах скрыть лучезарную улыбку.

— Ох, то одно, то другое. Как ты прекрасна и как замечательно ты организовала бал. По его словам, едва ли не лучше, чем его мать, — говорю я.

Ребёнок внутри меня надеется, что если Джован использует меня, то он останется с этой мерзкой женщиной.

— Правда? — говорит она, пританцовывая вокруг стола.

Я хмыкаю в знак согласия.

— Если это всё… — я делаю движение в сторону двери.

— Да, да, да. Иди.

Она подталкивает меня к двери, но хватает за предплечье, когда я распахиваю её. Я вздрагиваю, поскольку она нажимает на один из порезов.

— Знаешь что? Нам следует стать подругами. Ты можешь время от времени сидеть со мной за главным столом. Это даст тебе передышку от тех глупых мужланов, с которыми ты сидишь. Взамен, ты могла бы рассказать мне, что Джован говорит обо мне, когда позволяет тебе приблизиться к нему.