Келли Риммер – Без тебя (страница 58)

– Прощай, мой красавица-доченька, – прошептала она. – Я горжусь тобой. Ты смогла поступить так, как надо.

Воцарилось молчание. Я еще до конца не проснулся. Мной овладели замешательство и душевные терзания… А потом я осознал, что дыхание Лайлы постепенно замедляется… Промежутки между вдохом и выдохом становились все продолжительнее… Прямо в моих объятиях та, которую я всеми силами желал удержать в своей жизни, ускользала из нее. Я обнял ее крепче и уткнулся лицом ей в волосы.

– Пожалуйста, Лайла, – прошептал я.

Я разрыдался у нее на глазах. Это уже не напоминало несколько непрошенных слезинок. Я утратил над собой контроль. Лайла пришла в себя. Первые настоящие лучи осветили горизонт. Она взглянула на меня и улыбнулась.

– Это того стоило, Каллум… стоило задержаться на несколько лет, чтобы тебя встретить…

Голос ее был ужасно слабым. Затем ее веки затрепетали и закрылись. Я встряхнул ее. Пета сильно сжала мне руку. Поверх головы дочери она окинула меня таким взглядом, что я умолк.

Смерть пришла, и я не мог и не должен был с ней бороться.

– Я тебя люблю, – прошептал я.

Возможно, я это прокричал… Не знаю. На ее сонном лице еще на мгновение застыла легкая улыбка, а потом время между ее едва слышными вздохами стало увеличиваться все быстрее. Оно растянулось до нескольких секунд… А затем я убедился, что она мертва.

Но я все ждал и ждал, когда же Лайла снова очнется. Солнце поднялось над горизонтом. Теперь мы сидели в гробовом молчании. Я поймал себя на том, что с замиранием сердца вслушиваюсь, не начнет ли она снова дышать. Нет, не начала. Вдруг воздух со свистом покинул ее легкие. Этот звук потом в течение долгих месяцев звенел у меня в ушах.

Лайла, моя милая Лайла, непревзойденная Лайла умерла на рассвете.

Когда я вновь обрел способность двигаться, я отнес тело Лайлы обратно на постель. Мне показалось, что теперь она стала даже немного легче той живой Лайлы, которую я полчаса назад выносил на террасу.

Меня охватило какое-то странное оцепенение. Должно быть, это был шок: внезапно все душевные терзания, вызванные невосполнимой утратой, схлынули, а их место заняло умиротворение. Я положил ее на серые измятые простыни, испещренные пятнами пота, появившимися минувшей беспокойной ночью. Я осторожно выпрямил ее ноги и руки. Поверх ее хлопчатобумажной пижамы был накинут голубой халат. Она, конечно, выглядела бледной, но она всегда казалась очень бледной. Я отошел от нее лишь для того, чтобы найти небольшое чистое полотенце. Смочив его в теплой воде, я присел на кровать рядом с Лайлой, провел полотенцем по ее лбу, пригладил волосы, которые свалялись за ночь, а затем слегка протер ее лицо и увлажнил обе руки. Потом я застыл, словно ждал, не откроет ли Лайла глаза, не рассмеется ли тому, что я попался на ее розыгрыш, или вдруг пошевелится, пробудившись от глубокого сна.

Когда дверь, ведущая на террасу, закрылась и к нам присоединилась Пета, я вздрогнул и наконец позвонил в скорую помощь.

Пета пошла прямиком к дивану, стоящему в гостиной. Пока я ожидал подле тела Лайлы, Пета рыдала так, словно сердце ее рвалось прочь из тела. Я сидел, держа руку Лайлы, и думал о Пете и всех ее недостатках. Она переживает эту утрату уже во второй раз. Линн, скорее всего, права: Пета постепенно со всем справится, но сейчас она была такой же опустошенной, как я и Лайла.

Когда приехала скорая помощь, я встретил медиков у входной двери. Они последовали за мной в дом. Вся бумажная работа прошла в относительном молчании за барной стойкой под аккомпанемент рыданий Петы. После этого я провел медиков в спальню и сам положил на носилки труп Лайлы. Медики остались в моей памяти смутными тенями, но я все равно испытываю огромную благодарность к ним за то, с каким уважением они вели себя по отношению к телу Лайлы.

Когда ее не стало, в доме тотчас же образовалась зияющая пустота. Это я почувствовал сразу же. Весь день был пропитан горем. Часы тянулись мучительно медленно, а затем растворялись, ничего после себя не оставив. Один из тех дней, когда, проснувшись утром, ты первым делом думаешь, что все это всего лишь плохой сон, но жжение в глазах и тяжесть в груди доказывают тебе, что происходящее – реальность.

Минуло много дней, прежде чем я понял, насколько нам повезло. Лайла страстно желала умереть без мучений. Так оно и случилось. Несмотря на почти физическую боль, разрывающую мне грудь, несмотря на то, что мне ужасно ее не хватало, я отдавал себе отчет в том, что ее смерть была настолько достойной и безболезненной, насколько мы могли надеяться.

Время теперь летело со скоростью поезда, несущегося мимо полустанка. Я не мог остановить эти мгновения, но страстно хотел. Каждая прошедшая минута отдаляла меня от того последнего мига, который я провел с ней. К счастью, я не мог отличить один час от другого. Помню, Пета сказала, что она позвонила уполномоченному похоронного бюро. Он приехал на следующий день после смерти Лайлы. Мужчина уселся за обеденный стол, и Пета заварила всем по чашке травяного чая.

– Лайла связалась со мной до своей кончины, – сказал он, открывая папку из желтой манильской бумаги и кладя ее на стол перед нами. – Знаю, это будет не очень приятно услышать, но она передала свое тело для нужд университетской научно-исследовательской программы. Она хотела, чтобы ее мозг изучили… Кажется, она говорила что-то о курсе экспериментального лечения, который она прошла.

– Знаю. – Пета потерла опухшие глаза и взглянула на меня. – Лайла боялась, что ты начнешь спорить, Каллум. Извини, что она сама тебе этого не сказала.

Я перевел взгляд с Петы на тучного лысеющего мужчину, чье имя я уже успел позабыть, а затем вновь посмотрел на Пету. Мне очень хотелось возразить. Мне бы хотелось где-нибудь ее упокоить. Я отгонял от себя мысль, что в эту минуту, пока мы разговариваем, какой-то неуклюжий студент, возможно, разрезает ей грудную клетку. Я злился на Лайлу за то, что она приняла решение, не посоветовавшись со мной. Меня смущало, что она обсуждала этот вопрос с Петой и этим незнакомцем, а мне пришлось узнать обо всем только сейчас. Это было несправедливо. Это было жестоко. Это было неправильно. Меня тотчас же охватил ужас при мысли, что Лайла снова поставила меня в положение, из которого нет приемлемого выхода. Неожиданный приговор нашей совместной жизни, но не окончательный. Снова.

Проблема заключалась в том, что я уже проиграл. Я вообще ничего этого не хотел. Просто теперь я имел дело еще с одной мерзостью в длинной череде всевозможных мерзостей бытия. У меня даже не хватило сил возразить.

– Хорошо. Если нечего хоронить или кремировать, что будет с похоронами?

– Проведем поминальную службу. – Уполномоченный похоронного бюро пошелестел бумажками, а затем взялся за ручку. – Расскажите мне о вашей Лайле.

Мы с Петой сидели тем вечером на диване. Телевизор был выключен. Некоторое время она держала мою руку в своей. Мы молчали, глядя в пол. Потом она встала и наполнила два бокала вином за полтысячи долларов, бутылку которого я купил, намереваясь распить за ужином в следующее воскресенье. Вино было редким и, по всеобщему признанию, просто замечательным. Мне хотелось, чтобы Лайла его попробовала, но этому не суждено было случиться. Будет ли хорошо, если я выпью вино, поминая ее? Если вино на самом деле придется мне по вкусу, не будет ли это непорядочно с моей стороны?

Некоторое время мы сидели молча и медленно его попивали. Вино лилось в меня, словно вода. Я вообще не чувствовал его вкуса. Посмотрев на Пету, я спросил:

– Вы бы повторили?

Она уставилась на бокал, который держала в руке. Когда я с ней заговорил, она чуть заметно улыбнулась.

– О чем вы, дорогой?

– Если можно было бы повернуть время вспять до того дня, когда вы познакомились с Джеймсом, прежде чем вы к нему сильно привязались, до того, как разрыв показался бы слишком болезненным, остались бы вы с ним, зная, какая жизнь вас ожидает и сколько боли вас ждет впереди?

Пета улыбнулась. Господи! Теперь она показалась мне гораздо старше той женщины, с которой я недавно познакомился, хотя видно было, что силы к ней возвращаются. Постепенно, с каждым прожитым часом, ее душа исцелялась. Я же чувствовал, что нанесенная мне рана остается открытой. Душевная боль не только не унималась, она становилась все острее.

– Сейчас вы этого не ощущаете, но вскоре наступит облегчение, рана зарубцуется. Скорбь никуда не денется, но сверху вас, словно щитом, начнут прикрывать благодарные воспоминая о счастливых временах вместе с ней. Вы все чаще станете думать о том, как встреча с ней изменила вас и это того стоило. Обещаю, что так и будет, Каллум. Все это я знаю. Все это составляет то, что осталось от моего сердца.

Поставив бокал с вином на кофейный столик, я закрыл ладонями лицо и разрыдался.

Когда наступил день поминальной службы, я стоял в доме и смотрел, как съезжаются машины. Уполномоченный похоронного бюро поручил своим помощникам рассадить людей, но никто из нас не подозревал, какая толпа соберется. Работники прокатной компании установили большой экран и несколько сотен стульев, но даже за полчаса до начала все стулья были заняты, а многим пришедшим пришлось стоять.

Я, спрятавшись за шторой, наблюдал за скорбящими людьми, собравшимися в месте, которое Лайла любила больше всего на свете, и размышлял, кем они все ей приходятся. Странно, хотя Лайла являлась моим счастьем, я очень мало знал о ее повседневной жизни, за исключением тех месяцев, которые мы провели вместе. Я ужасно сожалел, что наша совместная жизнь оказалась такой короткой. Глядя на всех ее знакомых, слонявшихся снаружи, я чувствовал свое одиночество острее, чем когда-либо прежде за всю свою жизнь.