Келли Эндрю – Твоя кровь, мои кости (страница 45)
— Не очень.
— Я так и думала. — Ее мать сжала переносицу пальцами. — Сеанс у тети окончен. Почему бы тебе не подняться наверх? Думаю, вам обоим стоит на кое-что взглянуть.
26. Уайатт
Уайатт сидела на желтом шезлонге в захламленной гостиной тети и смотрела на ожерелье, лежавшее у нее на коленях. Цепочка была из белого золота, кулон — холодный полумесяц.
Питер назвал его «выжженной землей». В этом не было ничего особенного.
— Где ты это взяла? — спросила она, стараясь перекричать доносившийся с кухни грохот кастрюль и сковородок. — Я подарила его Маккензи.
— Она вернула его. — В нише появилась тетя Вайолет, ее фартук был забрызган соусом, а в руке она держала половник, с которого капала вода. — Я учила Маккензи никогда не смотреть дареному коню в зубы, но смягчающие обстоятельства потребовали небольшой переоценки.
Уайатт стало не по себе.
— Какие обстоятельства?
— Твое ожерелье отравляло ее. — Серебристые кудри тети Вайолет заколыхались, когда она говорила. — И не в том смысле, в каком дешевая бижутерия окрашивает кожу в зеленый цвет. В смысле, в виде носовых кровотечений и черной смолы. В нем есть темная энергия. — Сигнализация издала серию предупреждающих звуков. Тетя Вайолет фыркнула. — Что там?
— Пожарная тревога, — сказала мать Уайатт со своего места на бархатном пуфе.
Тетя Вайолет ахнула.
— Моя чечевица!
Уайатт смотрела, как она исчезает. На кофейном столике лежало письмо ее отца с неразорванной печатью. Рядом сидел Питер, слишком крупный для крошечного старого кресла, которое он занимал. Он сидел, широко расставив колени и упершись локтями в подлокотники сливового цвета, и Уайатт знала его достаточно давно, чтобы понимать: Питер был в нескольких секундах от того, чтобы содрать с себя кожу.
В окружении разномастного хлама в захламленном доме ее тети он выглядел совершенно неуместно. Будто она провела ножницами по картине эпохи Возрождения, а затем приклеила клочки суперклеем к абстрактной акварели. Или, может быть, дело было просто в том, что она никогда не представляла его здесь, вдали от уединенного местечка Уиллоу-Хит.
— Полагаю, ты искал этот кулон повсюду, — сказала ее мать, и Уайатт не сразу поняла, что она обращается к Питеру, а не к ней.
Вжавшийся в кресло, он выглядел необычно мрачным.
— Да.
Мать прищурилась.
— И думаю, ты не нуждаешься в моем совете.
Когда Питер промолчал, она вздохнула.
— Я не твоя мать и никогда не пыталась быть ею. И я не извиняюсь… ни за что из этого. Уайатт всегда была моим приоритетом. Я сделала то, что должна была, чтобы уберечь свою дочь от беды, и знаю, что не очень нравлюсь тебе из-за этого, но надеюсь, ты поймешь.
Питер снова промолчал, его голубые глаза напряженно блестели.
— Отец Уайатт скончался, не назвав преемника, — сказала Теодора. — Насколько тебе известно, Уайатт не унаследовала ни одной из его способностей. Как первая дочь Уэстлоков в длинной череде сыновей, они считают, что она знаменует собой конец наследия.
— Женоненавистническая чушь, — вмешалась тетя Вайолет из кухни.
Теодора провела рукой по глазам, позвякивая браслетами.
— Гильдия уже некоторое время пытается перестроиться. Без алхимика на месте не осталось никого, кто мог бы охранять лес.
— Мы заметили, — сухо сказала Уайатт.
Мать взглядом встретилась с ней, прежде чем снова повернуться к Питеру.
— Думаешь, я не замечала тебя только потому, что не испытывала к тебе теплых чувств. Но я видела. Я видела все. То, как ты следил за ней. Как наблюдал. Ты видел в ней то же, что и я. Тебе тоже известно, что без хранителя тьма в лесу будет истекать кровью. В конце концов, гильдия начнет искать того, кто сможет остановить это.
— Я не позволю им причинить ей вред, — сказал Питер.
— Знаю. — Что-то непонятное промелькнуло в глазах ее матери и исчезло прежде, чем Уайатт смогла это понять. — Возьми ожерелье. Возвращайся в Уиллоу-Хит. Закончи там.
— Небеса не могут оставаться открытыми, — добавила тетя Вайолет, которая снова появилась в дверях с мукой на щеке. — Я чувствую это, знаете ли… голод в темноте. Чем дольше рот остается сыт, тем шире он растягивается. Оставшись без присмотра, вся структура нашего мира разорвется пополам. Если это произойдет, наступит хаос… сродни тому, как древние греки распахивали врата Тартара и позволяли титанам свободно странствовать.
— До этого не дойдет, — заверил ее Питер.
— Надеюсь, что нет. — Мать Уайатт поднялась с пуфа, на ходу разглаживая рубашку. Следующие слова вырвались у нее как запоздалая мысль. — Возможно, я не извиняюсь за то, что решила защитить свою семью, но мне жаль, что у тебя никогда не было никого, кто мог бы позаботиться о тебе. Мне жаль, что ты был один.
— Я был не один, — сказал Питер. — У меня были Уайатт и Джеймс.
***
Час спустя Уайатт сидела на краю кровати в комнате для гостей, только что приняв душ и переодевшись в пижаму. Волосы, все еще влажные, были расчесаны, и струились вокруг нее волнами. В руках она сжимала льняное платье цвета слоновой кости. Она чувствовала себя странно… растянутой, как ириска, ее нервы натягивались, расползались, сворачивались.
Напротив нее стоял обновленный туалетный столик, весь в голографических наклейках. На нем были разложены вещи, среди которых было письмо отца. Она решила прочесть его, как только вернулась в свою комнату, и дрожащими пальцами сорвала печать. Уайатт не знала, что там найдет. Извинения? Оправдания?
Она прочла письмо трижды, и ее глаза горели. Уайатт не знала, чего ждала. Письмо не отменит пятилетнего молчания, не изменит восемнадцати лет невидимости. Оно не было панацеей от всех бед, или волшебным лекарством, или голосом с того света. Это был просто лист бумаги.
Уайатт сидела неподвижно, уставившись в широкое зеркало в форме лепестка, висевшее над ее туалетным столиком. Ее отражение было призрачным, подсвеченным мерцающей стеной гирлянд над кроватью. Она выглядела рыжеволосой и изможденной. Крик вырвался из груди девушки.
От стука в дверь она чуть не лишилась чувств. В дверях стоял Питер с взъерошенными, мокрыми волосами. Он был одет в темно-синюю новую футболку и серые кроссовки марки «House Stark» — вещи, которые ее тетя купила в магазине. «Если метла подойдет», — было нацарапано у него на груди жирными золотыми буквами.
— Выглядишь нелепо, — подметила она.
— Угу. — Он склонил голову набок, изучая кружева у нее на коленях. — Что это?
— Это должно было быть мое выпускное платье, — призналась она, теребя подол с фестонами. — Но я не пошла, так что… Теперь это просто то, на что я смотрю, когда чувствую себя несчастной.
Он закрыл дверь за своей спиной. Сквозь мерцание лампочек она смогла разглядеть ледяную оценку в его взгляде.
— Ты сейчас чувствуешь себя несчастной?
— Я настоящая Офелия. — От его пристального взгляда ей стало не по себе. Опустив глаза к себе на колени, она принялась теребить нитку. — Что имела в виду моя мама, когда сказала тебе закончить это? Закончить что?
Половица скрипнула от его приближения.
— Что ты делаешь с платьем?
— Я первая спросила.
— Не увиливай от ответа.
— Это ты увиливаешь, — выпалила Уайатт в ответ и тут же почувствовала себя ребенком. Со стоном она бросила ворох ткани на матрас рядом с собой. Не было смысла хранить секреты.
— Это платье было на страже смерти в ту ночь, когда он пришел. Сначала я не была до конца уверена, но теперь, когда все это передо мной, сомнений не осталось.
Питер застыл в полушаге, переводя взгляд с нее на кучку цвета слоновой кости. Он выглядел более раздраженным, чем она когда-либо видела, словно боевой патрон, готовый взорваться от малейшего прикосновения. От внезапного напряжения ей захотелось подтянуть колени к груди, свернуться калачиком и исчезнуть.
— Сожги его, — сказал он голосом, похожим на скрежет кремня о камень.
— И что хорошего это даст? — вопрос прозвучал язвительно, хотя она этого и не хотела. — Если я чему-то и научилась, когда росла среди ясновидящих, так это тому, что от судьбы не уйдешь. Тетя Вайолет сказала, что она все еще чувствует разрыв в небе. Ты ведь понимаешь, что это значит? Это значит, что зверь пережил вдову. Это значит, что он все еще там, ждет нас. Он всегда будет ждать нас. У нас есть ожерелье. Мы можем отправить зверя обратно в небо и упокоить душу Джеймса. Он этого заслуживает.