Келли Эндрю – Твоя кровь, мои кости (страница 4)

Уайатт моргнула.

— Ты хочешь, чтобы я пустила на тебя кровь.

— Не на меня. На корни.

Наступившее молчание было таким глубоким, будто они оба погрузились под воду.

— Прости, что разочаровываю, — сказала Уайатт после паузы, — но я не девушка твоей мечты.

За исключением того, что она ей была. Не было никого, кроме нее. Его подруга детства. Его неохотный надзиратель. Его последняя жертва. Хотя она еще не знала этого, Уайатт Уэстлок была единственной, кто стоял между ним и пастью ада.

Если она не поможет ему, они оба будут мертвы.

Словно прочитав его мысли, она удвоила усилия.

— Не знаю, что, по-твоему, здесь делаю, но я вернулась не для того, чтобы продолжить то, на чем остановился мой отец. Я пришла, чтобы сровнять это место с землей.

Сжечь — так же, как он поджег сарай в день ее отъезда. Он до сих пор помнил прикосновение горящих угольков к своей коже. Серые столбы дыма, застилающие небо. Погребальный костер, лишившийся своей ведьмы.

Сейчас перед ним стояла его ведьма, в жилах которой текла кровь Уэстлоков, но она понятия не имела, как ее обуздать. Он мог бы научить ее. Мог бы показать, как смешивать составы, как пускать кровь, как укреплять обереги на краю леса. Он мог выжидать своего часа, как делал это, когда они были детьми, прикусив язык, выполняя ее приказы, ожидая удобного случая нанести удар.

И затем.

И затем.

— Ты действительно не знаешь, — уклонился он от ответа. — Тебе никто никогда не рассказывал, что здесь происходило?

В ее взгляде сквозила настороженность.

— Возможно, тебя это удивит, но я ни разу не вспомнила об этом месте после того, как уехала.

Он подумал о том, как она смотрела в окно подвала в то последнее утро и открыто плакала, а с неба лился дождь, пока ее мать загружала багаж в машину. Отец Уайатт, стоявший неподалеку, стоически молчал под градом слезных требований дочери:

— Куда ты дел Питера? Что ты собираешься с ним делать? Нет, я не уйду. Я не уйду, не попрощавшись.

— В Румынии, — сказал он громче, чем хотел, — люди обычно вшивали терновник в свою одежду, чтобы отгонять вампиров.

Ему казалось, что он говорит с полным ртом битого стекла. Он не хотел думать о том, что она уезжает. О Джеймсе, который бежал за ней по усыпанной гравием дорожке, надев пижаму наполовину, с опухшим левым глазом. Он не хотел вспоминать тот день, когда видел их в последний раз. — В дверные проемы клали ветки облепихи, чтобы мертвые не могли войти. Остролист развешивали на окнах, чтобы отгонять зло.

— Ладно. — Отрешенный взгляд не покидал Уайатт. — И зачем ты мне это говоришь?

— Потому что природа всегда использовалась как защита от тьмы. Здесь, высоко в горах, воздух достаточно разрежен, чтобы проникать сквозь него. Это своего рода дверь. Пропасть между этим миром и потусторонним. — Он пошевелился, как мог, цепи стучали, как зубы. Серебристые пылинки падали на просвет между ними. — Ты никогда не задумывалась, почему твой отец запрещал нам ходить в старую часовню у леса? Почему в роще всегда было холодно, даже в разгар лета? Семья твоего отца веками возделывала земли в Уиллоу-Хит. Без управляющего ничто не сможет помешать переправке нежелательных вещей.

Она снова пошевелила пальцами. Костяшки хрустнули.

— Каких именно вещей?

«Зверя», подумал он. «И мальчишки, достаточно глупого, чтобы торговаться с ним».

Вслух он произнес:

— Монстров.

— Монстров, — повторила она, и он понял, что она ему не поверила. Снаружи дома поднялся ветер. Он раскачивал ветви ивы, таскал по крыше желтые сережки. Сквозь шорох земли он услышал коварный шепот зверя, и после долгих пяти лет прислушивания уже не был уверен, звучит ли он у него в голове или нет.

«Вот и она», говорил он. «Наконец-то дома, с нами».

Кожаный шнурок на его горле медленно затягивался подобно петле.

— Если ничего не предпринять, — сказал он, — Уиллоу-Хит завянет и умрет. Когда это произойдет, тьма между мирами поглотит нас обоих

3. Уайатт

В доме не было сотовой связи. Единственным телефоном было какое-то чудовище с проводами, стоящее возле холодильника, желтое и древнее, наполовину отвалившееся от настенного разъема. Когда Уайатт поднесла его к уху, в ответ раздался только глухой сигнал отключения. Она стояла у разделочного стола, солнечный свет струился сквозь ставни, и держала свой сотовый в воздухе, как на концерте на стадионе. Она помахала им в полумраке гостиной. Потом протопала через луг перед домом, рука болела, трава щекотала голени. Ничего. Ничего. Ничего.

Она собиралась позвонить матери. Чтобы спросить, что ей делать.

Теодоре Беккет Питер никогда не нравился. Сколько Уайатт себя помнила, ее мать всегда держалась с ним настороженно, чего не было с Джеймсом. Джеймс, как опытный сорвиголова, мог украсть что-нибудь из курятника, разозлить кур и улыбаться при этом, а мать Уайатт по-прежнему тайком давала ему дополнительные ломтики замороженного арбуза, когда он проходил через кухню. Питер, напротив, был спокойным и вежливым. Он был тихим омутом. И не искал неприятностей.

Но когда он заходил в дом, мать Уайатт выгоняла его вон.

Уайатт задумалась, что бы сказала мама узнав, что Питер все это время был прикован в подвале, как собака, и оставлен умирать. А еще ей было интересно, какой совет дала бы ей мама, если бы узнала, что Питер попросил Уайатт поделиться кровью.

Это была не такая уж странная просьба. Однажды, когда Уайатт была еще маленькой и склонной к истерикам, она плакала так долго и так громко, что, когда наконец успокоилась, в траве у ее ног выросли маленькие белые грибы ежовики. Когда мать увидела это, она стала вырывать грибы один за другим, расплющивая их. Она бросила их в компост и запретила Уайатт рассказывать об этом инциденте отцу.

— Но у меня получилось, — настаивала Уайатт, вытирая ее слезы. — Я вырастила их из своих слезинок.

— Что за глупости ты говоришь? — Взгляд матери нервно метался по саду. — У тебя богатое воображение, черепашка. Просто лето выдалось дождливым, вот и все.

Но это было не так. Сладковатое, как фенол, и слегка подрагивающее, Уайатт всегда ощущала это внутри себя — нечто странное, твердое и вздувшееся, как волдырь. Иногда, поздно ночью, она лежала без сна и задавалась вопросом, может быть, то безымянное, что пульсирует в ее венах, однажды прорвется и вытечет на волю.

— От такой силы не умрешь, голубка, — говорила ей мать, расчесывая и заплетая волосы перед сном. — Ее нужно подпитывать, как и любую другую гадкую штуку.

Какое-то время Уайатт думала, что, возможно, это правда… думала, что если она будет игнорировать жгучую боль в крови, то в конце концов это пройдет.

Конечно, этого не произошло. С ней случилось то же, что с волдырем.

Она лопнула. Это случилось январской ночью, на скользком от пива полу грязной комнаты, в доме, грохочущем музыкой. Под ее кроваво-красными руками собралась лужица воды, а прямо над ней то появлялась, то исчезала из поля зрения сердитая рожа.

— Уайатт, сучка! Что, черт возьми, ты со мной сделала?

Стряхнув с себя непрошеные воспоминания, Уайатт зашагала по длинной грязной дорожке, сжимая телефон чуть сильнее, чем нужно. На экране тускло светилась единственная полоска. Она не собиралась звонить из Уиллоу-Хит. Ни своей матери, ни кому-либо еще.

Осознание заставило ее почувствовать зуд. В ловушке. Ей не нравилось возвращаться сюда и то, что она при этом чувствовала. Ей не понравилось, как Питер смотрел на нее там, в подвале, — его взгляд был таким же холодным и непроницаемым, как и в ту последнюю ночь в часовне.

Ее охватило внезапное желание убежать — далеко и быстро, без оглядки. До тесной квартирки ее тети в Салеме, где она жила с матерью с тех пор, как уехала из Уиллоу-Хит, оставалось три часа пути. Если она уедет сейчас, то будет дома задолго до наступления темноты. Она могла бы вызвать полицию с дороги. Пусть они приедут на ферму и разберутся с Питером. Пусть они сами решат, что с ним делать.

Ей больше никогда не придется думать об Уиллоу-Хит.

Повинуясь внезапному порыву, она оглянулась на дом своего отца. Торопясь найти связь, она оставила входную дверь открытой. Тени чернилами разливались по пустому холлу. Она подумала о Питере, подвешенном в одиночестве в полуразрушенном подвале, с ввалившимися щеками и выпирающими ребрами.

Она не могла этого сделать. Не имело значения, что произошло между ними, или как глубоко она ненавидела его последние пять лет. Это были детские обиды, а это — что бы это ни было — было настоящим. Она не могла оставить его там одного.

Она немного отъехала по дороге — ровно настолько, чтобы найти связь, — и позвонила матери за помощью. Она уехала в Мэн, никому не сказав о своих планах, хотя не сомневалась, что мама догадывалась, куда она отправилась. Теодора Беккет всегда обладала сверхъестественной способностью точно определять, в какие неприятности вляпалась Уайатт.

И все же Уайатт не была уверена, как ей удастся объяснить свое нынешнее затруднительное положение.

Питер в цепях. Монстры в лесу. Это звучало безумно.

Уайатт не сомневалась, что монстры существуют на самом деле. Она знала, что они существуют. Она также знала, что они не прячутся в лесах, как казалось Питеру. У них не было клыков и шерсти, острых зубов и кривых когтей. Они были похожи на девчонок с летними веснушками и рыжеватыми волосами. Руками, мокрыми от пива, и заплаканным лицом.