Келли Эндрю – Твоя кровь, мои кости (страница 15)
— Уайатт. — Голос Питера, прозвучавший прямо у нее над ухом, заставил ее подпрыгнуть. Позади них дверь со скрипом открылась. — Внутрь. Сейчас же.
С проворством, не свойственным ее возрасту, пожилая женщина поднесла руку к горлу. Серебристая вспышка, красный отблеск и алые капли потекли по светлому, в цветочек, нагруднику ее платья. Она разинула рот, как рыба, хватая ртом воздух, кровь все лилась и лилась из нее.
А затем она начала смеяться.
Ужасный, пронзительный звук, от которого куры вспорхнули и скрылись из виду.
— Уайатт!
Питер рукой обхватил ее за талию и наполовину потащил, наполовину унес ее с ослепительного утреннего солнца в темноту кухни. Дверь захлопнулась. Уайатт стояла неподвижно, чувствуя, как сердце бьется о наковальню ее костей.
— Что, черт возьми, это было? — Она провела руками по своим спутанным волосам и спросила снова, повторяя свой вопрос:
— Что, черт возьми, это было?
Питер, прижавшийся к оконной раме, не выглядел таким встревоженным, каким, по ее мнению, должен был.
— А как ты думаешь?
— Зверь? — Она подумала о воющих волках, о скрытом предупреждении, исходящем от людей в капюшонах на улице. — Как он мог быть похож на нее? Как такое вообще возможно?
— Существа, живущие в темноте, имеют тенденцию принимать формы, недоступные человеческому пониманию. — Питер отошел от окна. По ту сторону стекла двор погрузился в тишину.
— Если оно надело ее, то она, вероятно, мертва уже некоторое время.
Надело ее. Как кожу. Уайатт опустилась на ближайший стул и согнулась пополам, уткнувшись лбом в колени. Она сосредоточилась на том, чтобы сделать один прерывистый вдох за раз. Когда Питер заговорил снова, его голос раздавался прямо у нее над головой.
— Что ты делаешь?
Она не подняла головы.
— От всего, что ты только что сказал, меня чуть не стошнило.
— Ну, не надо, — сказал он. — Это непродуктивно.
Она выпрямилась и сердито посмотрела на него.
— Я оставила топор снаружи.
— Он тебе не поможет. — Он оглянулся на окно. — Она перестала сопротивляться. Я пойду и похороню ее завтра.
При мысли о том, что старая миссис Джермен пролежит там весь день, отдавшись на милость стервятников, у нее снова скрутило живот.
— Почему не сейчас?
— Ты видела, как близко она подошла к дому? Меня не застанут на опушке рощи, когда зайдет солнце. Я похороню ее утром.
— А потом?
— Потом приступим к работе. — Взгляд его голубых глаз встретился с ее в тусклом свете кухни. — Я не самое худшее, что есть на свете, Уайатт. Если падет последняя защита, за деревьями нас ждет судьба похуже смерти.
9. Питер
Питеру потребовалось чуть больше часа, чтобы выкопать могилу. Глубина ее составляла шесть футов (
Он не взглянул на старуху, когда опускал ее в землю. Не произнес никаких прощальных слов, когда засыпал холмик. Зачем ему это было нужно? Он не знал ее. Большую часть жизни ничего не чувствовал. Он определенно ничего не чувствовал к мертвым.
Когда с этим было покончено, он отложил лопату и прислушиваясь, стал ждать. В безлистной роще на опушке леса было тихо. Птицы не пели. Никто не шуршал, не болтал и не шмыгал в подлеске. Часовня отбрасывала на кладбище тень солнечных часов, увенчанный шпилем гномон протягивался сквозь деревья, как зловещая рука.
Питер знал, что должен вернуться. Что, если останется, это только затянет узел в его груди, пока он не перестанет дышать. Он все равно остался, переходя из одного освещенного места в другое и останавливаясь у дерева, увитого белыми вешенками. Под ним находилась безымянная могила, на пять лет старше и значительно меньшего размера.
Долгое время он стоял над ней и совсем ничего не говорил.
— Уайатт вернулась, — наконец прошептал он. Опустился на землю, прислонившись спиной к голой сосне. Рядом с ним муравей-плотник пробирался по плоской шляпке поганки. — Ты говорил мне, что она придет, но я тебе не верил.
Ответная тишина показалась ему чутким ухом. Это была необходимая передышка. Непрекращающийся шепот не преследовал его здесь. Зверю не нравилось это место… из-за того, что деревья росли очень близко, из-за того, что почва была высушена. Из-за того, что здесь не осталось ничего, что могло бы поддерживать жизнь. Кроме мертвецов.
Он достал из кармана зажигалку Джеймса и поворачивал ее до тех пор, пока на полированном металле не вспыхнул огонек. Прошлой ночью он лежал без сна и смотрел, как кремень выплевывает слабые искры, чувствуя, как его желудок разрывается на части.
— Не думаю, что смогу потерять ее снова, — прошептал он. — Это делает меня трусом?
Это было абсурдом — задавать вопросы мертвым, и он сразу почувствовал себя смешным. Положил зажигалку на холмик и откинулся, положив руки на согнутые колени. Закрыв глаза, он опустил подбородок на грудь. Он чувствовал, что вот-вот расплачется.
— Черт. — Его голос эхом отразился от пустых деревьев. — Жаль, что тебя здесь нет. Ты бы знал, что делать.
Но это была лишь грязь. А под ней — лишь кости.
***
Когда Питер вернулся в дом, зазвонил телефон. Несколько секунд он стоял на кухне с перепачканными землей руками и слушал эту невыносимую трель. Он подождал, пока телефон прозвонит еще четыре раза, прежде чем сдаться и поднести трубку к уху.
— Уайатт. — сквозь помехи был слышен голос Джеймса Кэмпбелла. — Слава богу. Я сомневался, ответишь ли ты. Все звонил и звонил.
Питер вообще ничего не сказал. Он не шевелился. Не дышал. Даже глазом не моргнул. На другом конце провода Джеймс, казалось, запыхался, будто пробежал огромное расстояние.
— Уайатт, ты здесь? — Последовало молчание. В трубке послышалась настороженность. — Питер.
Питер мгновенно повесил трубку. Потом сорвал телефон со стены. Он выбросил его в мусорное ведро и оставил провода висеть на пустом разъеме, его сердце сильно билось. Когда все было закончено, он отправился на поиски Уайатт.
Он нашел ее в гостиной, она свернулась калачиком на диване перед доисторическим телевизором с антеннами. День был теплый, и она надела один из старых сарафанов своей матери, в цветочек. Заплетая и расплетая волосы, она молча созерцала увядающий крокус в терракотовом горшке. На коленях у нее лежал раскрытый дневник, и из двух ее пальцев текла кровь, оставляя красные пятнышки на беспорядочных записях отца.
— Я нашла кое-какие инструкции в дневниках отца, — сказала она, не поднимая глаз. — Три части крови, две части порошка. Добавить три капли смеси в почву. По его словам, это просто.
На столе стояла крошечная бутылочка с пеплом, ее содержимое было угольно-черным и тусклым. Рядом, на краю белой керамической ступки, лежала маленькая стеклянная пипетка. На дне скапливалась липкая темно-красная жидкость. Сам цветок, казалось, был на волосок от гибели. Увядший лепесток выскользнул из ее рук и упал на пол увядшей фиолетовой спиралью.
— Инструкции могут быть простыми, — сказал он, упираясь предплечьями в спинку дивана. — Это не значит, что то, что ты делаешь, легко.
Она откинулась на подушку, вздернув подбородок, пока не встретилась с ним взглядом. Сегодня она снова накрасилась, ее в злобе изогнутые губы были ярко-красными.
— В чем разница?
Стоя лицом к лицу с ней, он мог пересчитать все до последней веснушки на ее переносице. Мог разглядеть золотое кольцо вокруг радужной оболочки глаз. У него засвербело в горле.
— Удар ножом в четвертое и пятое ребро приведет к смерти противника, — объяснил он. — Если ударить под небольшим углом, можно за один раз задеть оба желудочка. Это чистое убийство. Простое. Но ведь не легкое.
Она широко распахнула глаза от удивления:
— Ты уже убивал кого-нибудь подобным образом?
— Нет, — сказал он. — Но я пережил это, и смерть — самая простая вещь в мире. Тебе ничего не нужно делать, только сидеть и принимать ее. Нет никаких инструкций, никаких дорожных карт. Есть только кровавый конец. Это настолько просто, насколько возможно, но в этом нет ничего легкого.
Так близко, что он услышал, как она сглотнула.
— Я думала, ты должен быть бессмертным.
— А я думал, ты не занимаешься магией, — он искоса взглянул в ее сторону. — Что случилось?
— Мы объявили о прекращении огня, помнишь?
— Да, — нахмурившись, он посмотрел на нее. — Но ты передумала не поэтому.
Она посмотрела на свою ладонь, ее окровавленные пальцы сжались в кулак.
— Я просто продолжаю думать, что, возможно, миссис Джермейн не была бы так одержима, если бы защитные чары были целы.
И вот оно. Он обогнул диван и опустился на его незанятую половину. Еще несколько лепестков оторвались от цветка и полетели вслед за ним, как конфетти.
— Может быть, — сказал он, схватив листок, прежде чем тот упал на пол. — А может и нет.