Казимир Малевич – Черный квадрат (страница 83)
Не напомнит ли эта «борьба» человека из дома умалишенных – борющегося с самим собой, рвущего на куски свое мясо, придумывающего разные способы для того, чтобы изорвать свое тело? Если животное разрывает друг друга – разрывает оттого, что мудрость его живет только мясом и кровью, поэтому оно поедает свой животный мир, равный себе мир мяса и кости, и в этом исключительная его жизнь и «борьба за существование». Животные-мясоеды и животные-иноеды – мудрость, очевидно, та же в человеке, лозунг один и тот же: «борьба за существование».
Техника исключительно предназначена к совершенству самоедства и иноедства, и все изобретения, очевидно, не имеют иной культуры в себе, как только животную, предназначенную для «борьбы за существование». Культуры человека не было еще; может быть, только в каких-то проблесках в глубоком тумане мерцает его образ, к которому еще не изобретены пути. Слух наш не может его слышать, разум еще не может его понять, глаза не могут различить. И мне кажется, что не «борьба за существование» должна быть среди людей, ибо это все же люди, заявляющие о себе, о человеке как о высшем начале, царе миров, разумном существе, а борьба за достижение человеческого образа именно того начала, после достижения которого человек действительно стал бы разумным и высшим существом среди животного мира.
То, что называем мы культурой человеческой, есть только повышенный тип совершенства животного начала; все существо животного развивается дальше и борется за существование разными способами своего изобретения. Слух, зрение, разум, руки, ноги – все совершенствуется исключительно для этой «борьбы».
И вот думаю, что наступит культура иная. Отличие ее будет от сегодняшней то, что никакая из вещей вещь не будет приспособлена к борьбе за существование. Такие признаки новой человеческой культуры они есть и существуют сейчас, но силы еще большой не имеют, животный кошмар стоит в своей технике во всем размере животного образа и ждет «борьбы за существование». Не видны и не первостепенны вещи человека, их супрематия еще не настала, не настало их первенство; не настало первенство человека перед животным царством его культуры, львиная пасть, сокрушающая череп, совершенствуется все дальше и выше. И потому царство человека в глубоком тумане, не может вырасти, ибо зверь в «борьбе за существование» пожирает человека в зачатке, он вечно голоден и жаден, и, чтобы вырасти признаку человеческой культуры, нужно мясом своим и кровью прежде насытить в себе животное, и, когда оно в сытости уснет в довольстве, человек поспешит кое-что выстроить. Но горе ему, когда животное проснется: оно сокрушит все, опять его животные признаки в погоне за его мясом.
Итак, борьба за человеческий образ, за человеческую культуру происходит небольшими группами человеков в большой опасности перед человеком-животным. Эти группы я называю супрематическими, ставящими себе за первенство достижение человеческого мира. И мир этот будет беспредметным, и по этому признаку все ныне существующие вещи мы сможем отличать. Политические люди идут к супрематизму и видят путь достижения его через уничтожение отдельных Государств – уничтожения наций, отечеств, уничтожения раздробленного человека на разные состояния, мешающие ему видеть и познать свое «я» во всечеловеке, во всенароде как едином нераспыленном «я». Еще нет таковых групп, чтобы стремились к уничтожению наций, этого величайшего зла отличия; сейчас только идет выявление этого зла до вершин своего национального «я», которое, соединившись в едином своем международном правительстве, сможет избежать массы зол; но это только преддверие, через которое нации поглотятся одним родовым началом человека.
Международность – это то, что по всем данным при известной Социалистической системе сможет поставить человека превыше животного или полуживотного человека. Социализм собирается построить жизнь людей в ином порядке, чем у животных, вывести его из самопоедания себе равных. Но это только животное совершенство, харчевой вопрос, человека в Социализме еще нет, он будет выявлен в системах Искусства; конечно, человеческому началу принадлежит супрематия. Животное перестанет быть для него опасностью, так же и человек для человека, как и сейчас волк для человека, не составляет опасности, и человек считает, что он победил животное, а про то забыл, что существо его целиком перешло в него и он сам стал животным в большем совершенстве; и, конечно, тот волк не опасен, а опасно его начало, живущее в человеке. Для человека стали опасны люди, хуже, чем волк для волка. Уничтожение этого животного начала требует средства. И действительно, если бы все животные устроили Междуживотное единое Государство, то достигли бы того, что все животное начало погибло бы и больше волк не пожелал бы пожрать зайца, лев – корову. Но, не имея другой техники, как челюсти и зубы, вряд ли воздержатся от междуедения.
В животном мире нельзя избежать последнего, ибо культура их низка, и они не смогут зубы, и челюсти, и когти перелить на плуги и серпы, – человек это может, оставив ножи как исключение и необходимость для резания животных. Таким образом, плуги и серпы поглотят животную часть человека, поглотят все его безумие самоизбиений, излечат его все недуги. Станет человек чистый, здоровый, плуг и серп – вся его аптека и врач, плуг и серп выведут его из дома умалишенных в новое царство «плуга и серпа»; царство пушек и штыков побеждено будет, заключен будет союз новый металла с землей и зерном, старый союз металла с кровью расторгнется.
И вот здесь важно,
Итак, международность – надежда того, что человек-зверь не будет больше самоедом, будет возделывать предметы, преодолевающие харчевые запросы. Таковые предметы отношу к Культуре человека с животным началом, видящим необходимость создания Культуры из вещей необходимости, вещей производства, которые сейчас непосредственно должны соприкасаться с целью, дающей результат, сейчас вытекающим из причин действия.
Все же то, что до некоторой степени и вытекает, но не имеет категорического отношения к культуре человека с животным началом, может быть отодвинуто назад. Отодвигание таковых категорий я отношу к борьбе животного человека, отодвигающего назад культуру человеческих вещей как категорий, не вытекающих из строгой необходимости харчевой технической культуры. К этой категории возможно отнести Искусства, и я бы отнес и астрономическую науку, не дающую непосредственного средства для использования ее к необходимостям жизни; разглядывание небесных светил – «занятие пустое» для того, кто сеет зерна, готовит гастрономию. Агроном сильнее, важнее, и если астрономическая наука не будет полезна последней, то ее возможно отодвинуть назад. То же и Искусство, оно нужно тогда, когда человек сыт, производство налажено, животная жизнь в ходу. Когда обеспечено все последнее, тогда человек начинает заниматься Искусством, наблюдать звезды, заниматься особыми исследованиями.
Мне лично доказывает последнее, что в человеке живут два начала: животное и человеческое, и в культуре как форме это видно наглядно, хотя бы из-за границы харчевого Искусства и просто Искусства. Сильны эти два движения. Хотя животный мир своими размерами превышает отношения Земли и Солнца в сравнении с человеческим миром, но, несмотря на это, человек как чистое существо продолжает работать над своими человеческими вещами, над теми вещами, которые непригодны для «борьбы за существование». В непригодных вещах вижу действительно человеческую сущность, вижу его супрематическую жизнь как беспредметность.
Огромная часть времени была потрачена Искусством в союзе человека-животного и человека, даже и Искусство было поглощено его животной предметностью, служа ему зеркалом. Но уже в этом служении есть проблеск того, что такое зеркало, как Искусство, нужно просыпающемуся существу человека в животном его сознании. Проблески, которые должны привести его к человеку совершенно беспредметной Культуры. И вижу Культуру как Супрематизм, как первенство его движения, когда его сущность, прорвавшись через животную предметность, достигнет своего образа, Земля будет иметь человеческую стройность, а не стройность животную.
Культура Земли, совершаемая человеком, представляет собой пожирающую пасть; все силы Земли идут на постройку культурной пасти. Из маленькой ящерицы вырастает огромный ящер, все пожирающий – и камни, и железо, и человека. С этим ящером необходима борьба, нужно этого ящера приспособить для истинной человеческой культуры, жертвенник нужно его разрушить и перестать сносить мясо и кости, металлы и свет для его кормления, все обратить в пользу человека.
Но как же это сделать, когда он бытие, а бытие определяет сознание? Раз бытие определяет сознание, а бытие и есть ящер, то очевидно, что сознание подчинено ящеру. Но если бы оно было подчинено, то возможна надежда, что не сегодня завтра оно освободится, а то думается, что не будет ли сознание, определяемое бытием, его же сознание м, вполне вытекающим из его же материально-технической необходимости, тоже вытекающей из причины «ясной и наглядной цели», не требующей никаких доказательств, ни научных, ни философских предположений. Здесь простое «я есть хочу, я хочу бежать туда, где больше обеспечу себя материальными благами, и это мне нужно скоро. А если я не захочу бежать, то все материальные блага должны прибежать ко мне. Я не хочу утруждать зубы прогрызанием материальных благ; я не хочу, чтобы живот мой перерабатывал в грубом виде блага харчевые; я не хочу утруждать ног своих в лишней ходьбе, утомляющей меня; я хочу, чтобы живот мой как источник и причина культуры был высокочтим и уважаем в разуме как источник и причина бытия, направляющий сознание к культуре, которое начинает видеть и познавать всю причину и развязку всех проявлений. Оберегаю его сознание от всяких предрассудков и праздных философских наблюдений и рассуждений: ведь оттого, что философия определяет то, что, с ее точки зрения, делается моим бытием, мое бытие получает смысл другой, и когда философия определяет, что под всякой причиной нужно понимать то-то, а не то, то для нее это не важно, что „я есть хочу“ и что это наглядная причина, вызывающая средства для удовлетворения всех отсюда вытекающих потребностей. А так как я, хотящий есть, могу себя удовлетворить через один закон, „экономию“, то этот закон ставлю первенствующим для своего сознания экономической харчевой культуры, которое и строит новое средство, науку, – именно ту науку, которая строит то, что удовлетворит мое всегда хотящее есть бытие. Ибо познание никогда не залетает далеко от причины, всегда вертится тут же у источника, чтобы видеть все потребности и быть в теснейшем контакте. И потому всякая созданная моим сознанием вещь – вещь первой необходимости. Да у меня и никогда не может быть вещей второй необходимости – если же они и вытекут, то вытекут из этой же моей причины: „я есть хочу“».