Казимир Малевич – Черный квадрат (страница 77)

Выход же один – беспредметный. Беспредметный супрематизм мыслит таковую культуру как мир возбуждений, реализованный через его систему явлений. Система цветная, черная и белая станет дорогой человека, строго его отделяя от культуры харчевого возбуждения. Творения явлений вне причин утилитарных, супрематизм поэтому и поставит его в простые взаимодействия явлений, ничем никогда не оправдываемых.

35. Искусство не знает своей власти и своего смысла, и носители его тоже находятся в неведении. Носители контрастно научной рассудочной техники и харчевой жизни голода, преодолевая его, думают, что все им порождается и что они сами его порождение, конкретных вещей утилитаризации; а между прочим, как в театре своего представления живут только бутафорией действительного, так бутафорно и то, чему служат.

Весь мир как воля и представление – бутафорная действительность вне представления; настоящее в возбуждении.

Зритель в театре Искусства видит бутафорию, напоминающую действительность, знает и то, что действующие лица бутафорны между собой, однако это неестественное искусственное отношение играющих потрясает зрителя – потрясает возбужденность, но не действительность.

Также и у артиста-живописца нет действительности в холсте – в нем только возбуждение воздействий такого же ничто явления. Каждый артист стремится к действительности и через обман хочет ее показать, и показать не может, ибо и вся действительность тоже бутафорный обман его суждений.

Искусство должно избавиться от бутафорных перемещений действительности, натурализма суждений, уйти от неестественного искусственного приспособления своей нервной системы для передачи явления так называемых вещей действительности, воодушевляя, настраивая, приспособляя себя к натуре явлений, т. е. стремясь всю свою бутафорную систему воплотить в действительные факты жизни.

В современном театре, как и в живописи, я вижу последнее только как неосознанное действие, которое в сути своей имеет одно стремление – быть действительностью, т. е. быть возбуждением, быть бытием, ибо то, что проходит через бутафорность, не бытие, а бутафорность. Отсюда все, что предметно в Искусстве, – бутафорно, во что стремится артист и художник воплотить свое возбуждение, тогда когда в действительности предмет был возбуждением или предмет никогда не был предметом, как только возбуждаемой сплоченностью, неизвестной нашему представлению.

36. Дело Искусства для артиста, художника, живописца – выйти к своей супрематии, не к Искусству передачи явлений, как только являть явления явлений. Искусство вообще, подобно живописи, должно выйти из Искусства в Искусство супрематизма, как живопись вышла из живописания в свою сущность, или свою супрематию. Тогда только наступает бытие его, бытие артиста или художника.

37. Дело Искусства было умение воплощать возбуждение в действительность, а воплощать себя оно могло только тогда, когда действительность будет приведена в бутафорию как обстоятельство действия, и потому его Искусство никогда не видим в действительности, ибо ему трудно, невозможно проникнуть в нее. И потому как бы природа ни захватывала своей художественностью, живой действительностью, все-таки человек больше будет захвачен той же природой, когда она будет представлена художником в обстоятельстве бутафорного, когда она уже не действительность, а бутафорностью станет Искусство как умение подражаний – это был один гений Искусства. Гений Нового Искусства воплощается в возбуждение, он как возбуждение, как бытие, как действительность вступает в свою Супрематию. Для него нет Искусства как умения, как борьбы, как преодоления необходимости; для него природа исчезает, не существует, как ничто отдельно не существует в его организме иначе, как только связанно, и ничего не остается в покое, когда возбуждение горит в нем. Он видит природу как космос возбуждения – видит ее в себе, сотрясается вместе и движется или не движется, он – явление целого ряда явлений, он действует, но не преодолевает. Исчезновение природы для него было только исчезновением всевозможных преодолений и необходимое той и побед над ней; он больше не преодолевает, не проникает.

В победе преодолена природа, присущая технике и Искусству старого. Отсюда задача нового гения Искусства – все то, что называем природой, превратить в беспредметность так же, как она была превращена в предмет, всю бутафорию сделать новой. Таким образом, вся природа станет театром не бутафорным, а действительным, художники и артисты через свое воздействие установят новые явления и порядок их отношений.

Движение супрематизма направлено к этому – направлено к новой белой беспредметной природе белых возбуждений как высшей точки или покоя, или движения белого сознания, белой чистоты.

По моему предположению, поддерживаемым супрематическим опытом, а также исследовательским наблюдением о движении цвета и материалов, или сил, предвижу белую природу – белая природа будет только ростом нашего предела возбуждения (черный и белый – точки кольца движения), в белом моменте будет отмечен ее рост или возраст.

Это не будет никакой победой человека над природой, как принято видеть в каждом действии человека действо побеждающее – «мы побеждаем природу». В чем и где эта победа? Все уже побеждено и занято, все заполнено, и все крепнет и изменяется в силу своего роста. Победить природу – равносильно сказать: «Побеждаю свое возрастание», «Я больше не буду расти», «Я победил свой рост». Победить природу – победить самого себя. И я полагаю, что человек не хочет победить природу, хочет только ее нового расцвета, т. е. хочет, чтобы она росла. Ведь в нем помещается Вселенная или он в ней; по крайней мере, он потрясает и заявляет об этом, о своей мощи, силе и победах. Знает ли он о себе, знает ли он самого себя, знает ли о том, что он есть, и может ли узнать свое существо? Где те признаки, по которым он узнал бы свое распыленное существо во Вселенной? А это существо необходимо считать обязательным для Вселенной, ее всех зарождений и угасаний, но этому существу не вменяется в обязательное быть двуногим, с головой, руками, носом, глазами и всепожирающим желудком.

Через трубы телескопа астроном ищет в планетах признаков человека, ищет его голову и ноги, или же ищет то, что им сделано на Земле. Но в этом ли будут признаки и сущности человека? Не будет ли у человека, как и у Вселенной, один и тот же признак – распределение веса, и не будет ли всякое проявление человека на Земле признаком этого распределения? И потому дом, автомобиль, стул, аэроплан не что иное, как признаки того, что на Земле составляет сущность человека, или сущность эта на Земле называется человеком.

Следовательно, сущность одна для всего весомого мироздания, но названия могут быть разны, разны и их системы распределений. Если астроному удалось найти, что пуд нашего веса на Луне весит пятнадцать фунтов, то очевидно, что сущность человеческая там существует и достигла более высшей культуры, нежели у нас, а так как ей необязательно иметь ноги, голову и живот, похожими на наш, то мы можем и не найти человека и, следовательно, решить, что и культуры его нет. Но, может быть, там их форма совершенно другая и так же изменяется, как и у нас изменяется всякая машина, когда вес распределяется в иной системе своего безвесия.

Если бы астроном соседней планеты заглянул в первобытный исток Земли нашего начинания, то не нашел бы того человека и той культуры, которые существуют сейчас, – но в действительности они существовали и тогда. Даже мы сами его человека не нашли бы, ибо искали бы каких-то подобий и, наконец, доискались, что обезьяна есть праотец его. Почему не слон или муравей?

И я бы сказал, что муравей больше имеет в себе сущности человека, нежели обезьяна, муравей – архитектор, вес дерева он сумел распределить в архитектурное сооружение.

Мне кажется, что нужно отыскать прежде всего сущность человека, в чем она выражается, – тогда возможно отыскать человека всюду. Допустим, что астроном соседней планеты усмотрел на нашей планете муравейники. Конечно, он принял бы их за сооружения культуры нашей Земли, а муравья посчитал бы за человека как высшую степень культуры, ибо в нем нашел бы подобие со всей высшей культурой, выражающейся в сооружениях. Если бы и наш астроном досмотрел признаки, похожие с нашими, решил бы то же самое. Следовательно, искать человека – искать сущности по признакам, а сущность, с моей точки зрения, – распределение веса, это и будет признак степени культур.

Итак, человек не есть определенный образ как признак культуры, по которому можно было бы определять культуру, – очертить и нарисовать его нельзя, в нем нет предела, ибо нет границ распыления. Сущность его везде, и везде она неодинакова в видах.

38. Супрематизм как белая природа, как новое восхождение – возбуждение вне культуры. К этому выводу меня приводят многие факты, называемые действительностью и главной действительностью – супрематическими опытами сведения всего супрематизма к белому внекультурному действию, ключом которого является белый квадрат[27].

Белый квадрат – ключ начал новой классической формы. Классический дух, прошедший 23–24 века через хаос изломанных форм и цветных бомбоньерок человеческой культуры, вышел в новое динамическое состояние возбуждения, реализовавшегося в супрематических формах. Супрематический классицизм беспредметный, и в этом его отличие от классиков прошлой культуры. Прошлый классицизм есть классицизм Религиозного и Государственного духа, духа предметного.