Казимир Малевич – Черный квадрат (страница 71)

Трудно было представить то, что повозка движется к паровозу, а паровоз – к пропеллеру, а в общем целесообразное движение человека между двумя центрами Земли в действительности имеет подлинность и цель в отрыве от Земли в пространство. Отсюда сущность паровоза попала в недомысел и превратилась в предмет целеполезных экономических практических представлений – домысел же был в аэроплане, удаляющем нас от всех благ Земли в пустое заоблачное пространство. Последнее – тоже представляемое перемещение.

Таким образом, человек никогда не знает подлинного бытия, ни смысла, ни цели. Возможно отсюда и то, что бытие как подлинность, направляющая сознание, не существует, все же представление не есть подлинное, не может быть бытием.

Возможно еще одно суждение. Человек строит предмет и полагает, что все взятые силы для новой конструкции, выразившиеся в предмете, составляют новый вид сил. В этом случае тоже будет ошибка – силу нельзя конструировать как материал, она всегда будет находиться в своей подлинности вне видовой, вид же будет иметь только мое представление идеи. Если же силы находятся в своем месте, то передвижение предмета тоже немыслимо, возможно получить вращение на месте, но не в пространстве как времени протяжения. При движении сил в паровозе все силы остаются на своих местах, хотя передвигают предмет; передвигая предмет, передвигают себя, – таким образом доказуется передвижение. Но если передвигаемый предмет сопоставить с Землей как движущимся шаром, то все движущиеся единицы на ее поверхности никуда не передвигаются; то же и Земля по отношению к мировой системе и т. д.

Живописный опыт доказует, что все возникающее в представлении не существует в поверхности живописного доказательства, что в нем нет ни линии, ни формы объема, ни времени, ни пространства и даже силовых перемещений, но существует действие вне всех предметных реальностей.

Таковое действие я называю возбуждением, то есть состояние, в котором нет измерения и протяженности. Сам же предмет может возникнуть тогда, когда будет обнаружена единица такая, которая при попытке ее разделить не разделится; но таковая единица не может быть предметом исследования, так как она не разделима никаким исследованием, а следовательно, неизмеряема. Исследовать возможно то, что разделяется (как всякий воображаемый предмет, делящийся на воображения о других предметах), раз-суждается, раз-мышляется, раз-множается (рассуждения как элементы), но и в этом случае бесконечность разделяемой единицы не может быть исследуема, она вне абсолюта, что и выводит ее из предмета исследования.

Исследование, влекущее за собой познание вещи, возможно тогда, когда существует абсолют. Поэтому полагаю, что в религии очерчение Бога как абсолютного совершенства имеет двоякий смысл – абсолют как статичность Бога, которую возможно постигнуть, ибо существует абсолютная граничность, и второе – что если Бог абсолютное совершенство, то он познаваем, и потому Церковью установлено, что Бог непознаваем, нельзя считать верным, Бог был бы познан в подлинности.

С другой же стороны, Бог представляет собой вечность и бесконечность, в этом случае он не познаваем, он не абсолютен. Тоже не подлежит исследованию ни линия, ни другая форма в живописном холсте, где она существует только как видимость, но не подлинность, поэтому «Мир как восприятие» не суть действительность материальная.

Не иначе обстоит дело и в называемой подлинным бытием материальной жизни общежития. Однако все общежитие занято тем, что вечно все исследует, «научно обосновывает» и утверждает либо в материальности, либо в духовности мировую суть. Таким образом, жизнь общежития сложена из того, что не может быть ни разделено, ни сложено, ни перемещено и исследуемо, а также не знаемо и познаваемо осязаемо сознательно. Это все касается простого суждения; действительность остается вне сознания.

Остается еще одно положение, претендующее на подлинность бытия, – «наглядность причины и действия». Не вникая ни в какие научные обоснования и исследования, размышления и предположения, – есть простые действия, причины которых неизвестны, а вернее, их нет; то есть возможно чисто механическое беспредметное бытие, но и в этом случае возникновение наглядной «причины» как чистой подлинности не может быть ею – уже «причина» становится моим представлением и предположением, и в конце концов «причинность» и станет тайной. Но эта тайна становится тайной тогда, когда моя мысль хочет постигнуть несуществующее непостижимое в ней бытие как подлинную причину, т. е. всякая причина есть бытие, видоизменяющее явления. Но ведь всякое явление – бытие, следов ательно, оно не может иметь многих причин, отсюда и «наглядность» причины отпадает, ровно ничего не говорит и не устанавливает подлинного бытия.

Отсюда мне кажется, что установить, «что» направляет мое сознание, невозможно, причинного истока не вскрыть, а частичное не суть все. Само сознание как подлинность в природе также не существует. Сознание, таким образом, как и бытие, – простое имя. Имя и будет подлинностью жизни общежития, сплошные условия и восприятия.

Мир общежития подобен живописному холсту, оно имеет то, чего не имеет природа, – мировая подлинность вне имени, а восприятия физические вне сознания. Чтобы создать реальный мир, общежитие дало неизвестному имя и тем сделало неизвестное реальным. Наступила условная реализация и восприятие, поддержанное представлением, но не познаваемым известным.

Так, наука дала имя неизвестному «камфара», «никель», «платина» и нашла, возможно, ближайшие причины воздействий.

Будет ли имя реальной подлинностью? Мне кажется, что нет. «Что» наука держит в своей руке, ей никогда не будет известно, как и всякому человеку, носящему имя, неизвестно, подлинно ли им называет себя, и откуда известно, что он действительно Иван.

Отсюда и возникает человеческая жизнь строящихся на условиях имен, другой реальности общежитие не может иметь (в действительности существует другая реальность, скрытая по-за сознанием). Природа не имеет имен и не может иметь ни закона, ни суда, ни преступлений. Если бы человек стал той же подлинностью, не имел бы их тоже.

Люди, сложенные на кладбищах, равны и безвредны природе, не подлежат ни суду, ни наказанию, не имеют над собой власти. Если человек, у которого нет имени, изловлен законом, – закон бессилен, не видит в нем подлинности, ему нужно известное, неизвестное ни закону, ни суду не подлежит. Для этого суд или закон будет добиваться выяснения личности, отыскивая не его как подлинность, а его имя, и это имя как условность подлежит суду закона.

Наука, как и Церковь, вновь появившемуся явлению дает имя, делает явление фактом условно или научно реальным.

Государство только в имени своих сил считает их реальными – давая имя своей армии, видит их силы реально существующими. В имени видит подлинность охраны своего закона. Но имя остается именем, подлинность – подлинностью, что остается неизвестней и может опрокинуть всю надежду, разрушив идею или закон.

Собирая имена, оно Государство стремится выяснить, свободно ли это имя, нет ли в нем заложенной чуждой идеи закона. Поэтому иногда подлинное носит чужое имя, имя пустое, в которое и вкладывается закон Государственный или иного строя, целиком рассчитыва ющий на его подлинность.

Так, мне кажется, что ни науке, ни просвещению нельзя рассчитывать на подлинность даже имени, имя может быть подложно, как и ложны все надежды и обоснования, исследования.

Наука и просвещение занимаются тем, чтобы темное сделать светлым и ясным, чтобы темный народ познал истину. Но народу всегда подкладывают истину, которая временно подложена; так подлинная истина остается скрыта.

В действительности же получается, что наука и просвещение выносят крещенное именем явление, само же явление остается темным. Светятся имена, как армейские мундиры в орденах, и только. Так же блещут начищенные буквы в книгах; так же священник, вынимающий из воды ребенка, говорит матери: «Возьми, се Иван», – и все убеждены, что именно Иван, что Иван умен и светел. Все общежитие строит всю жизнь на этом условном Иване, научно доказанном и обоснованном.

Наука и просвещение собираются освещать неизвестное, в этом вся их сущность, – но для того, чтобы неизвестное темное раз-светить, необходимо последнее разделить. Чтобы узнать, «что» лежит в сундуке (в темном), необходимо его открыть, но все темное лежит в Мировой подлинности, а Мировая подлинность не сундук. К ней нельзя подобрать ни отмычек, ни ключей, и она не яйцо, делящееся в руке хозяйки на желток-белок. Наука же не хозяйка, убежденная «наглядностью» того, что яйцо разделилось, наука нечто большее, «знающая», что вряд ли что-либо возможно разделить, – так как существует ли в Мировой подлинности единица как абсолют, нечто, выделенное от всякой связи? Отсюда усматриваю, что вряд ли возможно сделать чудо, сделать темное светлым и темное видным.

Мы живем в сегодня, но всегда ждем совершенств в будущем. Будущее для всего предметного сознания – цель, в которой наступит разрешение всех вопросов. Следовательно, каждое «сегодня» – недомысел, домысел коего в будущем. Будущее же не реально, реально же оно только тогда, когда фиксируется в «сегодня».