Кайса Локин – Предвестники конца: Развеивая золу (страница 12)

— Ты упала, ма… госпожа разозлилась, начала кричать, но ты не отвечала и только зажимала голову. Тут вдруг налетел твой сокол, будто сорвался с небес, и принялся клевать нас. — Её руки и щеки сочились мелкими кровавыми царапинами. — Не знала, что он у тебя такой буйный.

Она кивнула наверх, где на балке устроился Ауствин. Заботы о нём легли на меня и Сигурда, который приучал птицу к командам и охоте. Сокол обладал тяжёлым характером: почти никого к себе не подпускал, постоянно норовя укусить за руку, и договориться с ним можно было только при помощи лакомства. Этна не рисковала приближаться к нему без меня, отец же предпочитал не замечать сокола. Однако я не боялась Ауствина, как и он меня. Он спокойно сидел на плече, позволял себя гладить и всегда возвращался, хоть многие и уверяли, что без должного ухода птица улетит. Возможно, у животных больше разума, чем нам кажется, и, видя моё доверие к Сигурду, сокол тоже проникся к нему и позволял брать себя на тренировки и охоту. Сегодня они как раз должны были заниматься в пролеске… Я недоверчиво покосилась на Ауствина: он, что специально сюда прилетел, почуяв беду?

— Потом прибежал Сигурд, — продолжила Лив. — Он отогнал птицу и поспорил с госпожой Сигрид. Затем перенёс тебя сюда и оставил отдыхать.

Голос её дрожал: я метнула взгляд на Бьёрнсон, но она отвернулась.

— Сколько я пробыла без сознания? — прокашлялась и осушила половину бурдюка.

— Не так долго, но у тебя вновь пошла кровь из носа. Сигурд попросил тебя омыть и проследить, чтобы ты не задохнулась.

— Спасибо, — я благодарно кивнула, принимая из её рук мокрую тряпку и чашу с водой.

Послышались тяжёлые шаги, и, отодвинув край плотной занавески, служившей дверью в общую комнату, вошёл Сигурд. В тёмно-синем плаще, украшенном шкурой волка, он казался выше и сильнее, а собранные в косы волосы подчеркивали его острые скулы.

— Ты как? Жить будешь? — в ответ я кивнула, вызывая у Харальдсона вдох облегчения. — Проклятие дверга, Астрид! Ты так в могилу загонишь и себя, и меня.

— Другу подло осуждать, знаешь ли, — нахмурилась я и, скомкав тряпку, встала. Реальность слегка скользила перед глазами, но оставаться здесь было неприятно.

— Прости, — виновато прошептала Лив, переминаясь с ноги на ногу и боясь поднять взгляд.

Сигурд удивлённо посмотрел на Бьёрнсон:

— Ты-то чего прощения просишь? Это ведь не ты усердствовала и кричала так, что вся округа слетелась поглазеть. Не тебе ведь предстало утверждаться за счёт других. И уж тем более не ты виновата в припадках госпожи ведущей. Это была твоя мать, которая всегда славилась дурным нравом, но сейчас она переходит черту. Ей положено наставлять, объяснять, а не визжать и изводить вас до выступов крови. Самое мерзкое, что она так себя ведёт, потому что не боится наказания. И я этого так просто не оставлю. Обещаю.

Лив подняла глаза, в уголках которых блестели слёзы.

— Я прошу прощения за свой страх перед матерью, за то, что не могу защитить никого, а только приношу неприятности. Ребёнок не несёт ответственности за проступки родителей, но она моя мать, Сигурд, так что имей уважение не порочить и не обсуждать её, иначе пожалеешь. Я тоже обещаю.

В этот момент они походили на затаившихся волка и лису, готовых в любой момент наброситься друг на друга. Обида и раздражение плескались в их душах, грозя затопить меня в омуте чужих эмоций. Схватившись за голову, я прошипела:

— Во имя Тюра, заткнитесь оба! И без ваших споров дурно.

И, выставив руку, на которую тут же опустился Ауствин с радостным кликом, я побрела прочь от барака. На тренировочной площадке уже тренировались воины, Сигрид же не было видно. Мороз больно хватал за щёки, и, поплотнее укутавшись в плащ, я поспешила прочь из барака.

Снег хрустел под ногами, на небе пробивались первые полосы заката. Тяжесть дня давила на плечи, и я представляла, как доберусь до дома и попрошу Этну приготовить сауну, чтобы смыть с себя всю грязь. Сколько ещё будут продолжаться припадки и сколько ещё смогу вынести, прежде чем сойду с ума — ответ знали только Норны. Но становилось всё невыносимее.

— Спасибо, — благодарно прошептала, поглаживая сокола. — Ты настоящий друг и защитник. — Ауствин прикрыл глаза и склонил голову, подставляясь под ласку. — Лети, не мёрзни на плече, — и я чуть подтолкнула его в небо, где он расправил свои аспидно-серые крылья.

Сигурд догнал меня подле статуи Тюра: как и по всему Риваланду, в Виндерхольме везде стояли идолы с изображением ликов асов и ванов, чтобы каждый мог вознести молитву. Переведя дыхание, Харальдсон произнёс:

— Златовласка, твой брат оторвёт мне голову или заживо скормит Нидхёггу, если с тобой что-то случится, а ты сбегаешь от меня, хотя пару мгновений назад едва дышала. Не могла бы ты быть чуточку милее и благодарнее, а? Я же для тебя стараюсь.

Опять виновата и не ценю заботы, а вокруг только для меня все стараются и желают добра. Наверное, поэтому и падаю постоянно без сознания, словно больная.

— Спасибо, что заступился и прибежал на помощь, — я глубоко поклонилась. — Прости, что приношу столько неприятностей и отвлекаю от важных дел. Впредь не стоит так беспокоиться: думай лучше о себе — полезнее будет. Другие же не стоят столь пристального внимания.

Сигурд горько рассмеялся.

— Глупая и ядовитая. Просишь благодарности, а в ответ лишь упрёки получаешь — типичная Астрид Дьярвисон. Ладно, забыли, будем считать, что словесный поединок провели и определили победителя.

Я хмыкнула, глядя на грозное лицо Тюра, вытесанного из дерева. Однорукий бог покровительствовал чести и вершил суд на поединках, определяя победителя. Ему же перед значимыми походами приносили жертвы, подвешивая их вверх ногами, и просили о славной битве.

— Тюр не оценил бы быть судьёй в таком пустяке, — сомнительно протянула я, но Сигурд лишь пожал плечами.

Мы двинулись вдоль дороги. Виндерхольм гудел жизнью даже в такой мороз: облака пара клубились над каждым домом, а по улицам спешили по делам люди, надвинув до самых бровей шапки и капюшоны. Трэллы везли тяжёлые сани, нагруженные мешками и охапками дров. Их серые одежды сливалась с окружением, а с губ сочилась тихая иноземная речь.

— Учитывая твоё состояние и вечные слёзы Лив, я хочу взять вас с собой на Утёс слёз, — неожиданно предложил Сигурд. — Ну не смотри на меня так, а то глаза на снег уронишь, — он звонко захохотал, чуть стукнув меня варежкой.

Утёс слёз находился на востоке полуострова и стремительно срывался отвесными скалами в холодные и глубокие воды моря. Вальгард говорил, что ветер там изгоняет из души всё, оставляя лишь тишину и тревогу.

— Я отправлюсь туда, как только Торри перестанет злиться, и если верить рунам Тьодбьёрг, это случится уже через десять дней, — продолжил Сигурд, поправляя ремешки на своём одеянии. — Заодно должен вернуться Рефил. Скандал в одале уже наверняка улажен. И не хлопай ресницами — не буду ничего рассказывать, секрет. Если хирдман захочет, то сам поделится.

Я нахмурилась: без Вальгарда всё стало унылым, даже новостей ни от кого не узнать. Не желая баловать болтуна просьбами, вернулась к тревожащей теме:

— Зачем мы тебе на Утёсе?

Не то, чтобы я сомневалась в доброте друга — он никогда не обижал, только изредка задирал. Однако такой щедрый шаг наверняка аукнется потом просьбой об услуге — по-другому Харальдсон не умел.

— Давай начистоту, Астрид: твоему отцу откровенно плевать, где ты и что с тобой происходит. Он всегда занят, помогая конунгу, обучая шпионов или тренируя хирд. Уж прости.

— Правда не должна ранить, верно? — фыркнула я, глядя на небо. Ауствин легко парил в высоте: можно ли так просто сбежать от всех дум и проблем? Слишком многого прошу.

— Рефила пока что нет, а оставлять вас с Лив наедине с Сигрид становится всё опаснее, — размышлял Харальдсон. — Твои припадки беспокоят даже воинов и скоро вновь пойдут слухи, что очень понравится Бешеной. Пока я ещё могу это контролировать, надо вызволить тебя оттуда и не позволить опорочить никого.

В словах Сигурда был смысл: молва о колдунье Астрид ходила давно, благо Идэ всегда славилась длинным змеиным языком. Припадки выставляли меня слабой и умалишённой, и как бы не терпела, не старалась преодолеть боль, не молилась богам — всё было бесполезно. Тело не выдерживало и горело изнутри, пока Сигрид возвышалась надо мной и скалилась, явно вспоминая мою мать — теперь Герда была побеждена, а её дочь раздавлена.

— Поэтому хочу свозить вас на Утёс — развеяться, отдохнуть, а заодно пообщаться с местным населением. Там ведь застава: люди годами охраняют дальний берег, так что можно получить советы воинов.

— Ты сейчас передо мной распыляешься? Или речь для господина Дьярви готовишь? — я толкнула друга плечом, сбивая напыщенный вид.

— Златовласка, — елейно, почти томно протянул Сигурд, — будем честны: если мой отец прикажет или одобрит, твой выполнит и даже спорить не станет.

Я не ответила. Ауствин улетел, видимо устав кружить над нами.

В молчании мы проходили мимо хофа, к которому сейчас стекалась толпа. Недалеко от центральной площади — сердца Виндерхольма — высилась громада, под названием Храм. Деревянное строение с карнизами и треугольными дормерами, двускатными крышами, украшенными головами волков, состояло из четырёх уровней и стремилось в небо, словно пытаясь добраться до богов. Подле высокого крыльца замерли статуи Одина и Тора, а по территории стояли идолы остальных асов и ванов. Рядом с ними всегда лежали дары и горели молитвенные свечи, освещая путь просьбы к великим и всесильным. Линн рассказывала, что Храм был построен после войны с кланом Орла: тогда прежний дом богов, стоявший на холме близ бухты кораблей, сожгли, а возводить столь громоздкое сооружение в центре поселения считали неправильным, однако Тьодбьёрг, в то время ещё не столь известная, настояла на воплощении задумки. Она уверяла, что ей явилась сама Фрейя и велела строить Храм подле ясеня, ведь он был отголоском мощи Иггдрасиля. Праздники, жертвоприношения проходили на территории дома богов под надсмотром вёльвы и годи, которые резали мясо и после делили его между людьми. Однако сегодня не было никаких праздников, но люди всё равно шли вереницей и стягивались кругом.