Кай Вэрди – Любава (страница 44)

Глава 19.3

Войдя в жилище алкашки, они остолбенели от представшего перед ними зрелища. Даже Илия, уже привыкший к обстановке и ароматам этого логова, был готов увидеть что угодно, но то, что предстало перед ними, потрясло и его. Настолько, что и он замер столбом, глядя на происходящее.

На полу в луже крови валялась храпевшая в обнимку с неизменной бутылкой Зоська. Рядом с ней, опутанный белесой пуповиной, наполовину в отошедшей плаценте, лежал фиолетового цвета младенец с гипертрофированно большой головой, не подававший признаков жизни.

Рядом с ними, сидя на табуретке за столом, заваленным невероятно грязной посудой, консервными банками и пустыми бутылками, сидел бомжеватого вида пьяный в хлам мужик, спокойно опрокидывавший в себя стакан за стаканом и закусывая выпитое килькой, запах от которой доставал до порога, доставая ее из большой железной банки прямо грязнючими пальцами, с причмокиванием облизывая их. На лежавших на полу Зоську с младенцем он не обращал абсолютно никакого внимания, равно как и на толпу вошедших людей.

Отмерев, комиссия все же направилась к Зоське, хотя и весьма неохотно. Один из полицейских похлопал мужика по плечу:

— Эй, уважаемый…

«Уважаемый», наконец осознав, что в доме еще кто-то есть, попытался развернуться, но, не удержав равновесия, от столь резкого движения вместе с табуреткой полетел на пол. Оказавшись в горизонтальном положении, он растерянно похлопал по луже, в которую упал, и, встав на четвереньки, отполз чуть в сторону, на сухое место. Там блаженно вытянулся, и, подложив под щеку руку, закрыл глаза. Спустя пару минут до ошарашенных людей донесся мощный храп.

Полицейские растерянно застыли, переводя взгляд с Зоськи на младенца, с младенца на мужика и снова по кругу. Они понимали, что что-то надо делать, но тащить вот этих… в чистую машину? Увольте!

Одна из женщин, пискнув и зажав рукой рот, выскочила на порог, где и распрощалась с ранее съеденным. Услышав характерные звуки, следом, уронив папку, выскочила и вторая. Побелевший мэр, шатаясь, вывалился на порог вслед за ними. Илия, проводив мэра взглядом, не спеша вышел за ним. Увидев его, мэр, потерявший дар речи от происходящего, нервно затряс пальцем, наставленным на священника:

— Ты… ты… — побелевшие щеки с красными пятнами ходили ходуном, левый глаз нервно дергался в жестоком тике. — Ты мне заплатишь… Развели тут…

Повернувшись, на плохо слушающихся ногах мэр начал спускаться с порожка. Но, не заметив развязавшийся шнурок, наступил на него и, взмахнув руками, ничком грохнулся с нижней щербатой ступени, последним усилием направив свое падение вбок, на траву, угодив выдающимся животом прямо в недавно извергнутый завтрак дам. Дамы в ужасе бросились поднимать матерившегося и сыпавшего проклятиями в сторону непутевого священника угрозами драгоценного Сергея Николаевича.

Качнув головой и вздохнув, Илия вернулся в Зоськино жилище.

— Ну что же… Вот вам ребенок, вот его или ее родители. Забирайте, — произнес он и, развернувшись, отправился к себе.

Илия понимал, что для девочки, привыкшей прятаться ото всех, а особенно от матери, спрятаться от чужаков в родной деревне труда не составило. Неделю ездили инспекторы в надежде забрать ребенка, неделю ее искал священник — безрезультатно. Любава исчезла. Но даже подать в розыск пропавшего ребенка было невозможно — по документам Любавы вообще не существовало.

В последний свой приезд инспекторы посоветовали священнику обратиться к психиатру, окончательно уверившись, что у того явные галлюцинации. Добиться же от задержанной Зоськи, также, как и от ее сожителя, хотя бы слова о якобы ее дочери так и не удалось. Страдая от страшного похмелья, та вообще не понимала, о чем и о ком ее спрашивают, будучи даже не в состоянии осознать, что она родила ребенка. А уж о существующем она и вовсе не помнила.

Мэр свою угрозу выполнил, и к концу недели в деревню нагрянули представители епархии во главе с епископом. Тот, попытавшись разобраться в ситуации, понял только одно: иерей сошел с ума. Очевидно, на фоне какого-то весьма заразного вируса, ибо с ума сошли и все, находившиеся в этой убогой деревушке — все как один твердили о призраках. Иерей же, отрицая наличие тех самых призраков, твердил о девочке, якобы приходившей к нему.

Илия же, к тому времени и сам начавший сомневаться в здравости собственного рассудка, уже будучи совершенно не уверен в том, что Любава и впрямь оказалась живым ребенком, скрыть свои сомнения не мог.

Епископ, будучи в весьма рассерженном состоянии, в довольно резких выражениях отчитал священника за распространение и укоренение среди местного населения ереси, противной его служению Господу. В конце отповеди он сообщил нерадивому иерею, что тот, в связи со сложившимися весьма неприятными обстоятельствами, отзывается с места службы и направляется в один из отдаленных монастырей на послушание до окончания разбирательства по его делу. И в обязательном порядке священник обязан был пройти освидетельствование у психиатра.

Также епископ сообщил опальному священнику, что в Ивантеевку будут направлены двое других священнослужителей, которые, во избежание повторения сложившейся ситуации, будут проживать в Бережках.

Неожиданно даже для самого себя Илия в ответ сообщил епископу, что желает сложить с себя сан.

Глава 20.1

Уезжал Илия с тяжелым сердцем. Всю неделю он чувствовал, что сходит с ума. Даже сам себе не мог он ответить на вопрос, привиделась ему живая Любава или нет. Поиски девочки не привели ни к чему. За все десять дней с тех пор, как сбежала, Любава не появилась ни разу. Ее никто не видел. Конфеты, по-прежнему регулярно оставляемые строителями, лежали сиротливыми кучками там же, где те их оставили. Ночами девочка больше не приходила, и еда, которую Илия оставлял на столе, оставалась нетронутой. Девочка исчезла.

Единственное, что утешало мужчину, было то, что вместе с Любавой исчезли и кроссовки, и курточка, и рюкзак, которые он покупал для нее. Хотя, по прошествии нескольких дней он уже не был уверен даже в том, покупал ли, или это игры его больного воображения. Но, если покупал, и если девочка все-таки существует, тогда ей хотя бы тепло.

Старики, видя, как он потерянно бродит по округе, крестились и значительно переглядывались. Периодически он слышал, как они шептались, что история повторяется, и вскоре начал замечать, что за ним тенью бродит кто-нибудь из стариков или строителей, старательно делая вид, что проходили мимо случайно.

Узнав, что он сложил с себя сан, они всей деревней собрались ехать в епархию, чтобы просить епископа вернуть им их батюшку. Илия с трудом уговорил их оставить все как есть, убеждая в том, что это только его решение — не мог он более служить Господу с той истовостью и верой, что и раньше. Встреча с Любавой перевернула его жизнь с ног на голову, и сейчас он и сам не мог понять, куда он идет и во что верит.

Наступил день отъезда. С утра Илия обошел все ставшие дорогими его сердцу места, посмотрел на растущий потихоньку храм, сожалея, что уже не увидит, как он будет расти и воссияет прежней красотою, навестил каждого из стариков, попрощавшись. Утешая плачущую баб Маню, он пообещал забрать их с Петровичем к себе, как только устроится в мирской жизни. Расставаться было тяжело со всеми стариками, хотя он и знал, что Анна не даст им пропасть, но с баб Маней и Петровичем, ставшими ему совсем родными, расставание было особенно тяжким.

Плотно закрыв ставни так полюбившегося ему домика и с тянущей тоской в душе попрощавшись с Настасьей и Любавой, с огромным трудом подавив в себе желание забрать портреты с собой, Илия, подхватив невероятно потяжелевшую и ставшую какой-то неудобной дорожную сумку, плотно притворил двери в дом, и, постояв еще минутку, мысленно прощаясь с дорогим его сердцу местом, в котором столько всего произошло за столь короткий отрезок времени, Илия от всей души пожелал удачи Любаве и, развернувшись, зашагал к Ниве.

Сдав в администрации ключи от машины и попросив передать Протасовой подготовленный для нее пакет, он, не заходя к мэру — незачем — отправился на вокзал. Выйдя из здания администрации, Илия, почувствовав взгляд, сверлящий ему спину, поднял глаза вверх. Возле окна с победным видом стоял Сергей Николаевич, и смотрел ему вслед. Увидев, что Илия его заметил, он с ехидной улыбочкой издевательски послал воздушный поцелуй и медленно покачал открытой ладонью, изображая прощание. Вздохнув и качнув головой, мужчина развернулся и ушел.

Дождавшись поезда, Илия зашел в купе. По счастливой случайности ехать ему предстояло в одиночестве, по крайней мере, до следующей станции, чему он был рад. Видеть сейчас никого не хотелось, разговаривать тем более. Поставив сумку возле своей полки, он присел, спрятав лицо в ладонях. Посидев так какое-то время, пытаясь собрать разбегавшиеся мысли, он вздохнул, достал из бокового кармана сумки полотенце и отправился умываться в надежде, что холодная вода поможет ему прийти в себя.

Взяв на обратном пути чай, он, постояв у окна и с тоской посмотрев на убегающую назад тайгу, поплелся в купе. Открыв дверь, Илия едва не выронил свой стакан. На нижней полке возле раскрытой пустой дорожной сумки с хитрым выражением маленькой мордашки лежала Любава и смотрела на него.