Кай Вэрди – Любава (страница 20)

— Скажешь тоже… за косичку… Дитя, чтоль? — проворчала баб Маня, но уже скорее со смешком, чем обиженно.

— Ну так известно же: что старый, что малый… — подмигнув ей, ответил священник. — Вы мне лучше вот что скажите: неужели нет никаких мыслей, что это за девочка? — поворачивая голову к пыхтящему Петровичу, сворачивавшему свою цигарку, спросил Илия.

— Дак лет-то уж прошло… — затягиваясь, задумчиво ответил Петрович. — Даж ежели кто и пропал без вести, дак кто ж теперя упомнит-то?.. Погоди-ка… Пропал… Так дочка ж Настасьи пропала! Тока она уж опосля взрыва пропала… — Петрович задумался.

— Точно! Энто ж Настасья же дочку опосля взрыва искать стала, а залезть-то она туды и до взрыва могла! — охнула и прижала концы платка к губам баб Маня. — И церква-то недалече от их дома… Да и Любава любила в церкву-то ходить, да и с пареньком батюшкиным частенько вместе играла… Точно! Любава то, а больше-то и некому! — покачала головой старушка, прижав ладонь к щеке. — Энто ж надо вот этак… Когда нашлася-то…

— Баб Мань, Петрович, расскажите мне, когда Любава потерялась? — глядя на стариков снизу вверх, попросил Илия.

Глава 9

Пытавшимся войти в церковь насмехавшимся и откровенно пьяным мужикам с револьверами преградил дорогу настоятель, отец Иоанн. Закрыв врата церкви, он демонстративно опустил в уключины засов.

— В подобном состоянии и с оружием в храм Божий не ходят, — с осуждением произнес старик.

— Где твой Бог, старик? — рассмеялся один из пришедших, вынимая револьвер из кобуры. — Пшел вон! А то сейчас всажу тебе в глотку свинца, так небось таким разговорчивым быть перестанешь!

— Вы собираетесь меня убить? — спросил чуть побледневший священник.

— И тебя, и вот этих тоже! — повел револьвером чуть в сторону представитель новой власти.

Отец Иоанн повернул голову. Из-за угла храма выходили все пятеро священников в полном парадном облачении, а с ними диаконы и юный воспитанник Сергий, сирота семи лет от роду. Подойдя к настоятелю, все склонили головы и испросили благословения. Благословив братьев дрожащей рукой, отец Иоанн посторонился, давая место и им рядом с собой. Все служители храма выстроились в ряд. Последним стоял маленький Сережа и огромными испуганными глазами смотрел на страшных дядек.

Вспомнив, как всего полчаса назад в храм прибежала испуганная и заплаканная Любава и, прижимая к себе свою красивую куклу и захлебываясь слезами, рассказала отцу Иоанну, что там убивают женщин, которые хотели забрать своих коров, и мамку ее тоже, кажется, убили — девочка видела, как ее ударил один из этих, и тетка Настасья упала — мальчик порадовался, что сейчас его подружка в безопасности. В храмовом хранилище ее не найдут, а когда все закончится, Любава выйдет оттуда невредимой. Ей не смогут причинить зла, и напугать ее больше не смогут. Только бы девочка послушала отца Иоанна и не вышла оттуда раньше времени. Но Любава умна и послушна, она не выйдет.

Сережа поднял глаза и взглянул на державшего его за руку брата Николая тревожными глазами. Тот, почувствовал взгляд мальчика, посмотрел на него и натянуто улыбнулся.

— Не бойся, Сергий. Все будет хорошо, — спокойно произнес он, снова устремляя взгляд на кривлявшихся и упивавшихся своей властью уполномоченных.

— Мальчишку, пожалуй, давай сюда, — задумчиво взглянув на ребенка, произнес старший. — В приют сдадим, Советская власть воспитает. Забери пацана, — приказал он стоящему рядом с ним милиционеру.

Тот подскочил к мальчишке, оттолкнув в сторону попытавшегося прикрыть ребенка собой диакона Николая, ударив того рукоятью револьвера в основание шеи и, подхватив вырывающегося Сережу подмышку, понес его в сторону собирающегося обоза из телег.

— Вы здесь меня хотите расстрелять? — раздался спокойный голос отца Иоанна. — Пред вратами храма?

— А что ж, церемониться с тобой, что ли? — ответил ему старший уполномоченный, провожая взглядом соратника, подхватившего мальчишку.

— Позволь хотя бы вознести молитву Господу, — склонив голову, произнес старый священник.

— Валяй, только поскорее.

Отец Иоанн принялся молиться вслух, а братья подхватили. Над начавшей собираться вокруг церкви толпою зазвучали слова молитвы.

– Господи, прости мои согрешения вольные и невольные, и приими дух мой с миром! — закончил старец и, благословив крестообразно обеими руками своих убийц, добавил: — Господь вас да простит.

— Некому меня прощать! — скривился старший и, вскинув револьвер, трижды нажал на курок.

Настоятеля храма отбросило к стене возле врат. Ударившись об нее головой и оставляя алый на белой стене кровавый след, он медленно сполз по ней наземь и застыл недвижимый. Со стороны телег раздался крик мальчишки: «Отец Иоанн!» Обернувшись, уполномоченный увидел, что парнишку едва успели словить за шиворот, и сейчас он висел в руке одного из милиционеров, хрипя от удушья и молотя в воздухе руками и ногами изо всех силенок. Лицо мальчика явственно наливалось кровью.

— Свяжите его, покуда не удрал! — выкрикнул старший и вновь обернулся к священнослужителям, шептавшим молитву побелевшими губами. Ни один из них не сделал даже шага в сторону.

Щека у старшего дернулась, лицо перекосила судорога ненависти. Не отрывая взгляда от служителей Господа, стеной стоявших перед вратами храма и спокойно взиравших на него, он коротко бросил:

— Расстрелять!

Одновременно с изумлённым и полным ужаса вздохом остолбеневшей толпы раздались выстрелы, и священнослужители один за другим попадали на пожухлую траву, скошенные свинцовыми пулями. До самого последнего выстрела закрывали они своими телами вход в храм от лютых иродов. Закрывали, покуда не полегли все, как один.

Настасья, услыхав во дворе своего дома первые выстрелы, бросилась со всех ног к храму. Пока бежала, оттуда опять раздались выстрелы, снова и снова. Когда она, наконец, достигла собравшихся сельчан, трупы священников уже оттаскивали от ворот, чтобы не мешались под ногами. В состоянии шока она наблюдала за мародерами — представители новой власти с алчным блеском в глазах таскали серебряную и золотую утварь, ломали иконы, обдирая с них драгоценные металлы, топтали ногами образа…

— Что ж это делается-то, Господи! Что же творится-то? — закусывая до крови кулаки, причитали бабы, и даже по мужским щекам бежали слезы отчаяния, ужаса и непонимания происходящего.

Настасья не проронила ни звука. Только острой ледяной иглой кололо и жгло душу. Она не чувствовала ног, только смотрела, боясь отвести взгляд, как с колокольни сбрасывают длинные канаты, и, привязав их к лошадям, понукают тех, заставляя тянуть.

И лишь плачущий звон раскалывающихся от удара о землю упавших колоколов привел людей в чувство. Они словно очнулись ото сна, зашевелились, зашептали, запричитали, и всей своей темной массой двинулись на милицию. Те, понимая, насколько опасной может быть пусть и безоружная, но практически обезумевшая толпа, прекратили мародерствовать и принялись палить из револьверов сначала поверх голов, а после по людям.

И лишь только когда на землю упало не менее десятка человек, и люди, шедшие за ними, начали спотыкаться о трупы своих односельчан, толпа рассыпалась на несколько групп. И пока одни вступили в рукопашную с бойцами советской революционной власти, другие хватали церковные святыни и бежали без оглядки, боясь, что их остановят, поймают, отымут. Таким образом, хоть и малую толику, но все же удалось спасти, хоть и страшной ценой.

Настасья шарила тревожными глазами по толпе, выискивая среди людей Любаву. Но детей среди сельчан практически не было — те, увидев, как схватили и увязывали в телеге храмового воспитанника, вспугнутыми воробьями прыснули во все стороны, забиваясь только в им известные щели и боясь высунуть оттуда даже носа. Повторить судьбу маленького Сережи желания не было ни у кого.

Не найдя дочь, женщина начала тормошить стоящих вокруг нее людей, спрашивая, не видали ли те Любавы? Но сельчане смотрели на нее пустыми глазами, в шоковом состоянии не понимая, что она от них хочет. Осознав, что от сельчан она сейчас ничего не добьется, Настасья бросилась обратно к дому, отчаянно надеясь, что испуганная девочка могла спрятаться где-нибудь на подворье.

Излазив все разорённое подворье едва ли не на коленях, заглядывая в каждую щель и беспрестанно зовя дочь, Настасья наконец осознала, что девочки нигде нет. Замерев в растерянности посреди двора, она судорожно пыталась сообразить, куда могла побежать девочка, считая это место безопасным. В голову все время лез храм, но, учитывая скопление людей возле него, в том числе и уполномоченных представителей новой власти и милиции, вряд ли Любава сочла бы его безопасным.

Неожиданно в голове промелькнула мысль, что девочку могли попросту забрать. Охнув от накрывшей ее догадки, Настасья бросилась обратно. Подбежав к обозу и наплевав на окрики и угрозы, она проверяла каждую телегу в поисках дочери, и, наткнувшись в одной из них на Сережу, попыталась его развязать, но ее нагайками и палками отогнали от что-то кричавшего ей мальчишки. Настасья снова и снова яростно пыталась пробиться сквозь мужиков, безжалостно лупивших ее куда попало, покуда один сильный удар палкой в висок не заставил ее рухнуть на колени. В глазах мгновенно все поплыло, а затем наступила мгла.