Кай Вэрди – Любава (страница 11)

Помолившись с людьми, он поблагодарил всех за помощь, напомнив о завтрашней утренней службе. Пока люди разбредались, Илия тщательно загасил все свечи, задул керосиновые лампы, и, прикрыв дверь в погрузившуюся в вечерний сумрак часовню, вышел на свежий воздух.

На лавочке его ждала баба Маня.

— Пойдем, отужинаешь с нами. Чаво тебе там одному сидеть-то? Так хоть с Петровичем поговоришь. Совсем ты к нам ходить перестал, — попеняла она ему.

— Некогда, баб Мань, по гостям ходить, — улыбнулся Илия. — Сама видишь, дел сколько. А завтра воскресенье, завтра детей с Бережков привезут крестить. В первый раз в часовне нашей таинство крещения совершать будем.

— А чего смурной-то такой, ась? Чего тебе покоя-то не дает? — уставилась на него баба Маня. — Вроде и здесь ты, а вроде и нету тебя… Где мыслями витаешь?

— Да вот все думаю… Вот рабочие приехали на строительство, и с окресных населенных пунктов приезжают… Про Настасью, что якобы после смерти своей призраком стала, сразу подхватили, и рассказывают друг другу на всех углах, а кто-то и сам ее уже увидеть успел, — Илия широко улыбнулся, увидев виноватое выражение лица старушки. — Да, да, стыдно то, и не по-христиански. Но я сейчас не о том. О призраке-то все рассказывают, а вот как она до смерти жила — никому не интересно. Вы вот говорили, дочка у нее пропала. А почему пропала? Что с ней случилось? Да и сама Настасья… Какой она была? И почему в доме одна осталась?

— Вона ты о чем… — задумчиво протянула старушка, подтягивая концы платка. — Я то ее никогда не видала, но люди баили — красивая она была шибко… Вот Любава, дочка ее — та нет, девчонка как девчонка, обычная, в отца, видать, пошла, а Настасья в свое время не одно сердце разбила.

— Красивая… — вздохнул Илия. — Глаза у нее необычные… — и, заметив, что старушка аж развернулась, уставившись на него с открытым ртом и медленно осеняя себя крестным знамением, усмехнулся. — Баб Мань, не надо на меня так смотреть. Нет никакого призрака. Портреты на стене висят, фотографии. Потому и знаю, как усопшая хозяйка выглядела. И мужа тоже видел, и дочку ее. Муж-то в привидения у вас вроде не записан? — насмешливо поддразнил он бабку, все еще неверяще глядящую на него.

— А сама-то не являлася? — осторожно спросила баб Маня, тут же спрятав глаза.

— Нет, потому что это невозможно. И никогда и никому она не являлась, в том я тоже уверен. А легенду люди придумали. И дом стоит, потому что построен качественно, и строители всем это не раз говорили, — сдвинув брови, строго высказал ей Илия. — В Господа веровать надо, и уповать на милость Его, а не сказки людям рассказывать.

— Пойдем ужинать, — стремясь перевести тему, потянула его за рукав старушка. — А тама и Петрович, глядишь, мож и расскажет, какой она была, — заискивающе заглядывая священнику в глаза и увлекая его в сторону своего дома, бормотала она.

Глава 5

Как построил Прохор Тимофею дом, он семью перевез. Подворье готово еще не было, ну ничего, потерпели маленько. С младшей самой, Настенькой, сложновато было — только родилась малышка, без баньки с ней тяжко, но справились. Сам Тимофей с женой в закутке за печкой устроились, старшей дочери закуток отгородили — большая уж девка была, о тринадцати годах, уже и свататься к ней начинали, негоже ей в одной комнате с пацанами — то быть. Старшие сыны четырнадцати и двенадцати годов печку себе облюбовали, а малышню всех четверых в большой комнате устроили. Настеньке зыбку возле их закутка повесили. Всем место нашлось. Хороший дом получился, просторный.

Прошло лет десять, и пришла беда, откуда не ждали. Как начали караваны по реке ходить, да с кораблями и рабочие приплывали, и просто люд в храм помолиться шел, особливо иконе благодатной поклониться, напал на поселок страшный мор. Сперва-то и не поняли — первыми старики в лихорадке свалились, да недолго лежали, день-два, да отходили. Вслед за ними малые дети слегли, потом те, кто постарше, а там и взрослых косить начало. Почитай, за пару недель двора не осталось, где смерть не отметилась.

Первое время умерших еще хоронили, как положено, но как стали люди вымирать целыми семьями, когда уж боле, чем пол поселка на кладбище снесли, стали покойников прямо в домах их сжигать, в надежде заразу остановить. Но ничего не помогало — людей с каждым днем умирало все больше и больше, а пережить болезнь единицам удавалось.

Попервой зараза обходила дом Настасьиного отца стороной. Уж половину поселка схоронили, тех, кто не заболел, единицы оставались, кто-то и выздоравливать начинал потихоньку, а Настасьину семью мор всё не брал. Может, оттого, что дом ихний на отшибе стоял, на хуторе? А может, оттого, что Тимофей детям строго-настрого в поселке появляться запретил, да и сам туда не хаживал. А то и оттого, что как люди из церквы уходили, он туда бросался да на коленях у иконы чудотворной здоровье да жизнь детям своим вымаливал. Или потому, что сама церква рядышком была, колокольным звоном да ладаном хворь отгоняла. Кто знает? Но не трогала смерть семейство на хуторе.

Мор уж вроде на убыль пошел, меньше четверти выживших в поселке осталось, когда свалился с той же хворью брат Настасьи. Узнал он, что невеста его померла, так сжечь ее вместе с домом не дал, могилу выкопал да схоронил самолично. А через день и сам слег.

За ним и остальные дети полегли, а за ними и мать. Только отца с самым старшим братом да Настасью хворь не брала. Схоронили сперва младших детей, опосля и старших по одному на кладбище сносить стали. А вот когда жена его слегла с той же хворью, отца как подменили. Не отходил от постели жены ни днем, ни ночью. Поил кагором, выпрошенным у батюшки-настоятеля, холодной родниковой водой обтирал, ладаном курил над нею — все без толку, угасала жена, как свечка. На осьмой день, как слегла она, уж вовсе без сил, на коленях снес ее отец на кладбище. Еле хватило сил вырыть с сыном могилу едва-едва на метр — лишь бы захоронить. Ползком ползал, на коленях копал, вгоняя лопату в землю на пару сантиметров — на большее сил не хватало, но копал. Не мог он жену любимую, с которой уж четверть века прожил, поверх земли оставить. В опустевший, осиротевший дом чуть не ползком приползли с сыном, да слегли в жару да бреду.

Металась меж ними Настенька: то попить дать, то укрыть, то раскрыть… Да и сама не заметила, как свалилась.

Спустя время люди, что в церкву шли, батюшку-настоятеля проведать — тож заболел, бедняга, последним из священников — запах учуяли, что от хуторского дома шел. Сами-то чуть живые еще, едва ноги передвигают опосля болезни. Встали на перепутье, и думают — куда сперва-то идти? Но, рассудив, что ежели с хутора так воняет с каждым дуновением ветерка, помогать там уже некому, а потому сперва стоит батюшку навестить — авось выживет хоть один из священников? Так и сделали.

А как обратно направились, тогда уж и к хутору завернули. А там возле дома вонь — хоть святых выноси. Ну понятно, что померли все, и давно. Хотели уж дом подпалить да не мучиться — сил-то даже на одну могилу хватит ли? А их сколько надо? Да и тела таскать тоже… Да еще и разлагающиеся… В общем, никому не хотелось.

Пошли мужики за соломой да за дровами — дом обложить да поджечь, а бабы все языками чешут, судят да рядят.

— А ежели в доме кошка какая живая осталася? — вдруг выдала Марфа. — Мы ж существо живое в огонь бросим… На душу сей грех не ляжет ли?

— Верно ты говоришь, Марфинька… — задумчиво протянула Ульяна. — Нам нынче тока нового греха на душу не хватат. И так мор тока-тока отступать стал, а мы сызнова грешить? А ну как болезнь вновь вернется? Тогда точно уж все полягут.

— Надоть дом сперва проверить, а опосля уж и поджечь, — придумала Арина. — Тада уж точно знать станем, что живого там никого нету.

— Верно! — обрадовались Марфа с Ульянкой. — Да и глянуть бы неплохо, мож, и ценного тоже чего найдется… Чаво зазря деньгу-то в огне жечь? Хозяин-от не бедный, чай, был…

В общем, дождалися они мужиков и обсказали им свои соображения. Те в затылках почесали, подумали, да с бабами и согласились. Ну, кошка не кошка, а живой кто и впрямь остаться мог, тока сил нету из дома выйти. Хотя верилось в то с трудом. Но для очистки совести и успокоения собственной души проверить надобно. Да и монетки лишними не станут. Хозяин-то и верно не из бедных был, деньгу копил, чтоб сынам тож подворья поставить.

Ну, коль порешили, повздыхали, носы и рты рубахами обмотали, да пошли. Зашли, а в доме хозяин да сын его уж сколько ден мертвые лежат… Смотреть-то тошно. Стали их одеялами прикрывать, чтоб не видеть их, значит, да и вонь мож чуть поменьше станет. А одеяла-то, недолго думая, брали с кучи, что на соседней кровати лежала. Одно взяли, второе, третье… Глядь, а под кучей тряпок Настена лежит, руками себя обхватила да дрожит. Живая, значит…

Ну что делать? Достали ее из дома, обмыли, попить дали. Брата с отцом тож из дома вынесли. Этих пришлось на кладбище тащить да закапывать. Дом жечь не стали — хорош больно, мож, и достанется кому, ежели девку себе заберут? Да и Настенька помирать вроде не собиралась. Водички попила да уснула. Те, кто помереть должны были, в бреду метались, опосля в беспамятстве были. А эта, хоть огнем и горела, хоть и бредила да дрожала, да все ж уснула, не в беспамятство впала. Знать, выживет.