Кай Вэрди – Колдун 2 (страница 10)

— Не, теть… Я, видать, раньше упал. Даже дождя-то не видел, хоть и промок вон весь, — пробормотал Мишка, пряча глаза. «Повезло, что это вырвалось вот так, и вроде никто, кроме того дерева, и не пострадал», — промелькнуло у него в голове. — Теть, пойду я, дома прилягу, а то чегой-то плохо мне, — проговорил он, по-прежнему не поднимая на собеседницу глаз.

— Ступай, милок, ступай, да переоденься, не то простынешь напрочь в мокром-то… — закивала головой тетка. — Ты б в больницу, что ль, сходил, а?

— Схожу… Завтра обязательно схожу, — послушно кивнул он тетке и поплелся домой.

— Дойдешь сам-то, аль проводить? — донесся в спину заботливый голос.

— Дойду, — отозвался Мишка. — Я потихоньку, теть…

Дорога до дома оказалась долгой. Мишка то и дело присаживался на встречавшиеся ему годные для этого поверхности, чтобы перевести дух. Сил не было совершенно. Он был абсолютно опустошен, выпит до дна. Больше всего ему сейчас хотелось вот прямо здесь свернуться в клубочек и уснуть. Но нельзя. И, превозмогая буквально валившую его с ног слабость, Мишка только колоссальным усилием воли переставлял заплетавшиеся от слабости ноги. Добредя до общежития, он с трудом поднялся в свою комнату и кулем рухнул на кровать.

Глава 7

Постепенно Мишка втягивался в новую для себя жизнь. Приезжая к Егоровым по воскресеньям, он учился готовить, стирать и даже управляться с ниткой и иголкой. Иринка, глядя на его неуклюжие попытки самостоятельно замесить тесто для пельменей, попыталась высмеять парня, но, мгновенно выхватив от матери ухватом по спине, больше не насмехалась и вполне серьезно объясняла, как нужно делать и что он сделал неправильно.

Павел Константинович в свою очередь учил его управляться с инструментами, плотничать по мере надобности, заниматься мелким ремонтом, да и вообще всему, что должен знать и уметь любой мужчина.

Отогреваясь душой в доме Егорова, зная, что его там ждут и любят, Мишка каждое воскресенье мчался к названным родителям. Там он мог поделиться тем, что накипело на душе за неделю, поговорить, посоветоваться и получить понимание, помощь и поддержку.

В школе дела у него тоже налаживались. При помощи Нины Петровны математика вскоре стала ему даваться, а следом подтянулась и физика. Получив больше времени, Мишка смог заняться историей и русским языком — они были необходимы для поступления в выбранный им институт. Да и голова, отвыкшая от учебы, теперь стала работать на порядок лучше — он заметил, что стал внимательнее и научился лучше запоминать поступавшую информацию.

В начале февраля, возвращаясь после школы, Мишка еще с улицы услышал шум, крики, плач, несущиеся от общежития. Не то, чтобы там всегда было тихо — всякое случалось, но к ночи общага обычно затихала, и хотя тихо в этом человеческом муравейнике не было никогда, но и такого он еще не видел. Войдя в подъезд, он понял, что крики несутся со второго этажа, и, кажется, с его секции.

Взлетев по лестнице, Мишка еще на вечно темной площадке ткнулся в спины стянувшихся к месту события зевак.

— Что там случилось? — дернув ближайшую тетку за плечо, спросил парень.

— Да у Зинки вон че-то случилось, кажись… Аль убили кого? А мож, и она кого прибила? Понять толком не могу, она уж, поди, полчаса воем воет, голосит вон, как прирезанная. А чего голосит, понять невозможно, — торопливо протараторила тетка, даже не подумав обернуться. — Ванька безрукий че-то за милицией побежал, — и тетка, не обращая на Мишку ни малейшего внимания, вновь привстала на цыпочки, пытаясь из-за спин собравшихся рассмотреть хоть что-нибудь.

— Дура ты, Нинка! — отозвалась на теткину тираду стоявшая перед ней моложавая женщина в накинутой на халат телогрейке и с бумажками в волосах. — Кого Зинка прибить-то может? Она ж мухи не обидит! И чего зазря языком-то молотишь? Случилось у ей чтой-то… Вона как голосит, убивается. Иль с детями чего? Ладно еще, ежели с сиротами пригретыми, а ежели с ейными? — с тревогой в голосе рассуждала она.

— А ну цыть, бабы! — цыкнул на закудахтавших женщин стоявший чуть впереди мужчина. — Развели тут: ейные, не ейные… Пригрела баба сирот — молодец, дай ей Господи. Вы-то небось никого себе не взяли? И какая разница — сирота аль ейное дитя — все четверо они таперя ейные, и всякого жаль, ежели чего случится, — договорить мужчина не успел — толпа зашевелилась, зароптала, подалась вперед, доносившиеся вой и причитания сменили тональность, стали тише, заглушаясь гулом, исходившим от собравшихся.

Поняв, что так он ничего не узнает, Мишка ужом ввинтился в толпу. Единственное, что он смог понять — вопила Зинаида, женщина, жившая с ним по соседству и работавшая на заводе штамповщицей. Зина приехала сюда после освобождения из оккупации. Дом ее немцы сожгли, и до прихода советских войск она с двумя малыми детьми ютилась в наспех вырытой землянке на краю леса, в овраге, потому и уцелела. Когда фрицы, уходя, согнали всех жителей в сарай и методично принялись расстреливать, а кого-то запихивать по машинам и увозить, про нее в спешке попросту позабыли. Зинаида, не будь дурой, затаилась в землянке, зажала детям рты, чтобы не дай Бог не пискнули, и так и просидела, боясь высунуть из неприметного жилища даже носа. И лишь спустя два дня, когда затихла близкая канонада, она рискнула выбраться. Строго-настрого приказав испуганным детям сидеть тихо и ждать ее, Зина скрытно, задами пробралась к своей деревне. Там ее и схватил патруль.

Доставив рыдавшую от счастья и то и дело лезшую к ним обниматься женщину к командиру, тот же самый патруль вскоре отправился разыскивать землянку. Землянку нашли, двоих мальчишек двух и четырех лет также доставили к командиру, а утром женщину с детьми отправили в тыл. Разговорившись по дороге с шофером, она узнала, что выжили еще два ребенка — мальчик и девочка, пяти и шести лет, и он должен сдать сирот в приют. Пожалев ребят, Зина упросила шофера оставить детей с ней. По прибытию в госпиталь она записала сирот как своих.

После госпиталя Зинаиде немало пришлось помотаться с детьми по углам, покуда не удалось устроиться на завод штамповщицей. Работа была тяжелейшая, посменная, зато ей дали довольно большую комнату в заводском общежитии. Приемные дети, будучи постарше, как могли, помогали женщине — отоваривали карточки, прибирались, смотрели за младшими, девочка готовила ужин и кормила младших, обязательно оставляя лучшие куски для матери. Сама Зинаида никогда не делила детей на своих и приемных, напротив, вытирая слезы, всегда отзывалась о старшеньких как о помощниках, опоре и надежде, не то, что младшие, шалопаи бестолковые. О том, что старшенькие приемные, соседи узнали от самих детей. Те не скрывали этого, даже в таком возрасте понимая, что, как бы тяжело ни было, но в детском доме им было бы гораздо хуже.

Распихивая локтями собравшихся зевак, Мишка пробирался к источнику воплей, не обращая внимания на возмущенные высказывания в свой адрес. Толпа гудела. Парень из общего гула выхватывал обрывки фраз: «да когда ж это закончится то?», «воруют и воруют, управы на них нет», «ничё оставить нельзя — всё утащут», «с голоду ведь помрут», «вовсе уж жизни никакой нету», «найти этого вора и по законам военного времени… без суда и следствия»… Картина потихоньку прояснялась.

— Да поймать этого гада, и к стенке! — пронесся над толпой густой бас. — Сколько ж мы еще терпеть будем? Не на милицию же надеяться! — гудел голос одного из соседей. Мишка не любил этого мужика, презирая его всеми фибрами души — не однажды он видел, как тот поколачивал жену и ее сынишку лет шести. Видел, но не лез, чтоб виноватым не оказаться — после войны мужиков куда как мало осталось, и бабы буквально зубами вцеплялись в любого, лишь бы мужик в доме был. И он, слыша, как этот здоровый, под два метра ростом откормленный амбал лупит и мальчонку, и его мать, едва сдерживался, скрипя зубами от ярости, но вмешиваться не смел — все-таки это дело женщины, с кем жить. А вот пацана было жаль… Но Мишка рассудил так: хотела бы — или выгнала уже давно, или ушла бы сама, забрав сына. А раз живет с ним… Ну, ей виднее.

— Чего случилось-то? — дернул он за руку Катерину, зябко кутавшуюся в серую шаль поверх тонкого халата и переступавшую босыми ногами на ледяном полу. — Ты чего босая? Заболеть захотела? — нахмурился парень.

— Да я с испугу с комнаты выскочила, как тетка Зина заголосила, а обратно уж как уйти? — пробормотала девчонка, снова переступив ногами и прижимая одну стопой к щиколотке другой в попытке согреться. — Карточки у нее украли… Все, до единой, представляешь? И ее, и детские все… Теть Зина только вчера их получила, принесла да на место положила. Утром отоваривать не стала — была еще еда. А с работы пришла, хотела Маринке их дать, чтобы та после школы масла да муки получила. Сунулась — а карточек-то и нету. Она туда, сюда — нету. Ни одной не осталось! Она уж и малых подняла, со слезами умоляла сказать, ежели взял кто из них, а те ни в какую. Да и не глупые мальчишки, что ж они, не понимают, что с голоду без карточек тех помрут? Новые то тока в следующем месяце дадут, а без них где еды брать? Сами себя на голодную смерть обрекать станут? — покачала головой Катерина и снова переступила с ноги на ногу, отправив греться вторую ступню. — Ну теть Зина и заголосила…