Катя Ёж – Актриса. Маски (страница 118)

***

— Я взяла билеты, — буднично сказала Ксения, убирая со стола. — Поезд в начале ноября. Мама нас ждет.

Важенин недоуменно наморщил лоб. О планах жены увезти Даньку к бабушке он успел позабыть.

— Мне казалось, мы это до конца не обсудили, Ксюша

— А как с тобой что-то обсуждать? Ты же весь в своих расследованиях.

— Работа такая. Ты же знала, за кого замуж идешь.

Ксения отошла от мойки, уперла руки в боки и сказала, глядя мужу в глаза:

— Верно, знала. Только тебе тогда двадцать пять было, а сейчас сорок с гаком, но ты до сих пор в полях бегаешь. А мог бы, как многие твои ровесники, уже полковником стать и отделом руководить. Тогда и дома бывал бы чаще и не к ночи.

Валерий не нашел что ей ответить. Так вот в чем дело! Не те погоны у него, значит! Неудачником оказался!

Ксения опять повернулась спиной и принялась ожесточенно оттирать от дна кастрюли остатки пригоревшей пищи. Плечи ее ходили ходуном, и обнять, как бывало в ранние годы их семейной жизни, вряд ли получилось бы. Важенин постоял еще, и так ничего и не сказав, тихо вышел из кухни.

Проходя по коридору мимо комнаты старшего сына, которую тот занял после смерти деда, жившего с ними, Важенин услышал шушуканье, а потом тихий мягкий смех. Девичий. Майор поглядел на часы: одна-а-а-ко! Не потеряют ли барышню дома?

Набравшись духу, Валерий деликатно постучал в дверь. Она открылась почти сразу: на пороге стоял сам Денис — юная копия отца, — а на диване за его спиной сидела темноволосая девушка.

— Пап, привет!

— Сын, поздно уже, ты бы о гостье побеспокоился — как она доберется?

— Меня заберут, — ответила девушка за Дениса. — Уже через десять минут меня здесь не будет.

Голос у нее был низкий, обволакивающий, красивого тембра. И сама она была хороша необыкновенно, особенно глаза — огромные и такие темные, что зрачок сливался с радужкой. Беда в том, что Важенин уже видел ее с Денисом и теперь знал, кто она такая. Значит, все-таки встречаются Ох, Денька, наживешь ты себе проблем с этой семейкой!

— Представил бы нас друг другу, что ли, — укоризненно сказал майор сыну, и тот спохватился:

— Точно! Папа, это Юля. Юля — папа.

— Валерий Викторович, — уточнил Важенин, подавая руку Юле.

Она в ответ протянула свою и так посмотрела при этом, что Важенин понял: никуда его Денис от нее не денется, если она сама этого не захочет. Никуда.

***

Ник устал. Самое смешное, что устал он сильнее, чем мог бы, если бы работал один, а не с дурачком, которого поставили ему в помощники. И где только Олег Викторович его нашел? Чем думал, когда нанимал этого растяпу? Хотя вряд ли Панасюк думал. После случившегося несчастья он словно перегорел и уже не так интересовался клубом, как при Яне. Вот кому это все действительно было нужно!

В грохоте тяжелого бита Ник различил звон стекла и страдальчески скривил губы: что там рукозадый новичок расколошматил на этот раз?

Первый взгляд Никита, обернувшись, бросил вниз, под ноги. Чисто. Значит, осколки не разлетелись по всему полу под стойкой — это радовало. Он поднял голову, ища глазами помощника, и остолбенел.

К стойке, пробившись сквозь толпу, прижался человек. Он взобрался на высокий стул, уселся поудобнее и в упор взглянул на Ника.

— Водки плесни, — скорее прочитал по губам, чем услышал бармен.

Ник медлил. Тяжелый взгляд давил. У самой переносицы, где почти сходились густые брови, волоски на них топорщились, будто кустики. Внушительный нос с горбинкой, высокий лоб, темные волосы, рот — сплошная прямая

— Где бокалы для мартини? — подскочил помощник.

Ник, очнувшись, ткнул пальцем, потом потянулся за бутылкой Столичной. Черные глаза следили за ним, и руки внезапно перестали слушаться, противная слабость опутала тело тянущей вниз сетью.

Он. Тот самый, с фоторобота. А Ник дураком не был: если после убийства тебе показывают чей-то портрет и спрашивают, не видел ли его, значит, речь идет о человеке, совершившем это самое убийство.

Она уклонилась с выражением брезгливости на лице.

— Ты мне тут не кривляйся, — сказал ей Лыков уже другим тоном. — Дошляешься — отдам твою роль Потехиной.

— Дерзай, — не сдержала усмешки Вета. — Пьеса спорная, но в ее исполнении всякая неоднозначность из образа героини пропадет, и получишь ты, Нестор, колхоз на сцене и пустые ряды в зале.

Режиссер открыл было рот для новой порции изощренных угроз, но она остановила его:

— Я из больницы. У меня дочь в тяжелом состоянии.

— Что стряслось? — спросил Нестор, вновь меняя манеру, но на этот раз в его голосе прозвучало неподдельное беспокойство.

— Воспаление легких.

— Ты сядь, сядь, — засуетился Лыков. — Давай, может, выпьем, коньячку накапать?

— У нас же репетиция!

— Тогда чаю.

Он вылетел за дверь, распорядился, вернулся назад и сел рядом с Ветой на диван.

— На сцену-то сможешь выйти сегодня?

Она глубоко вздохнула и ответила:

— Да.

— А то гляди

— Я выйду.

— Красавица ты моя, умничка, — Лыков позволил себе взять ее за руку, и она не сопротивлялась.

В этом его жесте не было никакого подтекста, ни тени привычных домогательств. Нестор действительно волновался, пусть это и была тревога крестьянина, озабоченного состоянием курочки, несущей золотые яйца.

— Оно и правильно: отвлечешься, переключишься. Все с твоей девчонкой хорошо будет, взрослая ведь, выкарабкается. Выше нос! У себя-то была?

— Нет.

— А ты сходи, там тебя очередной презент ждет.

Вета отстранилась и с непонятным испугом уставилась на Нестора. Он рассмеялся:

— Не напрягайся ты так! Просто поклонник не дремлет: снова цветы прислал.

Она вскочила и бросилась к двери.

— А чай-то?! — крикнул вдогонку режиссер.

***

— Золотце! — Глафира встретила Вету на пути к гримерке. — А вам опять передали цветы, просто восхитительные! Какой, однако, преданный и пылкий поклонник! Красные розы! Вне всяких сомнений, он влюблен, покорен вами, моя дорогая!

— О чем вы, Глафира Илларионовна, какая влюбленность, — мягко улыбнулась Вета старушке, следующей за ней по пятам. — Все эти страсти и романтика остались в далеком прошлом.

Вилонову она искренне уважала и была благодарна за поддержку в ранние годы да и сейчас тоже. Здесь, в Диораме, Лыков сколотил не просто труппу — он собрал истинный серпентарий, но Глафира среди злоязыких и подсиживающих друг друга сплетников и сплетниц ярко выделялась тем, что никогда ни о ком плохо не говорила. Общение с ней для Веты было отдушиной.

В гримерке на тумбочке действительно стояла внушительных размеров корзина с розами и гипсофилой. Вета настороженно оглядела композицию, пошевелила руками листья и, затаив дыхание, вытащила карточку. Глафира, исподтишка наблюдая за ней, чуть присела, словно ожидая чего-то недоброго, но Вета, равнодушно пожав плечами, вложила открытку обратно в корзину и отвернулась, словно в тот же миг забыла о ней.

Она не заметила, как Вилонова чуть заметно перевела дух, не обратила внимания, что в комнате кое-чего не хватает, и старушка успокоилась: в конце концов, какая разница? Ну, пропали цветы и пропали. Они же старые уже, их давно принесли. А эти свежие. И карточку, выпавшую, по всей видимости, из предыдущего букета, можно вложить в сегодняшний — что такого?

Вот только Глафира совсем забыла о другом кусочке картона, лежащем в корзине

***

Рита осторожно просунула голову в кабинет Нестора. Режиссер сидел за столом со стаканом, в котором плескалась янтарного цвета жидкость, распространяющая характерный аромат.

— Потехина! — расплылся в улыбке Лыков. — Заходи!