Катя Васильева – Любить (НЕ) страшно (страница 40)

Нас с Полом загрузили в этот шалаш. Мы выпили по рюмке. Впрочем, это с натяжкой можно назвать рюмкой ― деревянная и очень длинная бамбуковая трубка с какой-то светлой жидкостью. «Это что, опять Аюваска?» ― спросила я. «Расслабьтесь, вам будет хорошо. Это другой обряд. Только для вас и вашего мэна. Больно не будет», ― с улыбкой прошептал маленький перуанский человек.

Запахи сводили с ума. Пол был большим и уже мгновенно очень твердым. Он где-то потерял свою майку. Его тело блестело от пота и страсти. Он протянул руки как бы в приказе приблизиться. Нет, это был не приказ… Как его назвать? Ну, что ли, властная просьба, полупьяный взгляд избалованного человека. Призыв?

После всего пережитого той ночью, помню, что на меня этот взгляд уже не подействовал. За несколько часов пережитая боль всей моей жизни. Боль, скомпонованная в одну точку, как яркая сингулярная точка чистой энергии Черной Дыры ― могу лишь метафорически попытаться выразить те странные трансцендентные ощущения, недоступные, неподвластные человеческому языку и пониманию. Боль, где время и пространство искажаются, разбивая действительность на мелкие осколки.

Боль, которая переносит тебя в другой мир и в то же самое время взрывает в мозгу прошлое, опустошая тебя настолько, что ты просто рад, что смог выжить. Это абсолютное, а не относительное счастье.

Тот взгляд Пола приковал к себе все мое внимание. Как в фильмах про космос, в тумане или каком-то вакууме исчезли и голая парочка негров с опахалами, и все сидящие возле костра, еще отмороженные участники того культа.

Свет стал каким-то тусклым, как догорающая свеча. Глаза Пола, как две черные пуговки, тянули меня к себе.

Я смотрела на него и больше не чувствовала себя побежденной. Мне не хотелось подчиняться, мне не было страшно. Мне это нравилось. Ему тоже. Только теперь в его глазах за страстью я увидела то ли вопрос, то ли намек на неуверенность. Как будто бы страх. Он чего-то ждал. Я буду помнить этот взгляд всегда. Он ждал моего решения. Он от меня зависел. Это взгляд паники. Страх, которого в глазах этого мужчины я не видела никогда раньше. От бамбукового напитка с него слетели все маски, обнажая все его слабости и пороки.

За долю секунды я увидела и отверженного маленького мальчика, такого наивного и чистого, но испуганного и просящего. Потом парня, который хочет доказать отцу, что он достоин. Потом уже какого-то раненого злобного черта, опустошенного и отверженного. Потом гнев, потом снова этот страх. Потом мольба. И это все за какое-то мгновение. Все это в его черных глазах, прямо смотрящих мне глубоко в душу.

Мы обменялись опытом в том взгляде, всем предыдущим опытом наших разбитых и закомплексованных жизней. Я его узнала…

В моей голове неожиданно вдруг появился образ Кевина. Глаза голубые как яркое небо. Всепоглощающее чувство любви и желания. Тот высокий сильный блондин протянул ко мне свои любящие руки, крепко прижал меня к груди и подарил ощущение, которое я всегда искала. Абсолютную любовь. Лиза начала плакать. Вета возбудилась. Я почти потеряла сознание. Откуда пришло это видение? В суматохе будней, я почти забыла те глаза.

Кто-то мягким движением снял с меня все вещи, вернее то, что осталось от моего платья после первого психотропного оргазма боли. Я стояла обнаженная над ним, в свете костра, под взглядом всех этих людей и наслаждалась моментом. Как Лиза когда-то в свете софитов наслаждалась властью над дыханием публики… Точка сингулярности взорвалась в моем теле оглушительным долгим оргазмом. Стоя, без каких-либо прелюдий и прикосновений, я испытала тот же самый оргазм, что и двадцать лет назад, только в сто раз сильнее. Оргазм от осознания себя ― кто Я, какая Я…

Я набросилась на Пола со всей страстью, присущей моему возрасту и моей всепоглощающей сексуальной тяге к Кевину. Я брала его как хотела. Час, а может и дольше. Все встало на свои места в том диком танце эротики. И Ветина страсть в барабанах музыки, побеждающая на чемпионатах перед тысячными взглядами аудитории. И вздох завороженной публики в немом оргазме перед первобытной пластикой восточного танца. И Лизино совершенное пятнадцатилетнее тело в софитах перед камерами репортеров на подиуме своей несбывшейся мечты. И вся боль, пережитая мною той ночью. Все стало на свои места.

Не помню точно, но Полу, по-моему, давали что-то еще пить. Меня не останавливали, меня невозможно было остановить. Я брала его целиком, по-всякому. То наказывая его, Пола, то любя Кевина. Мне не дано понять умом то феерическое чувство, тем более описать его. Задыхалась собственной слюной, сплевывала и вновь пускала его так глубоко, что, казалось, он протыкал мне сердце. Он… кто он? Меня до сих пор пробирает дрожь от тех эмоций. Потом я падала куда-то на самое дно, когда он снова брал меня. Потом смеялась, просила вина и продолжала эту дикую пляску секса…

Когда я закончила, Пол не мог дышать. Он лежал обездвиженный и смотрел на меня широко открытыми глазами. Его член, после стольких оргазмов, теперь висел у него между ног, сморщенный и какой-то очень маленький.

Я встала. На коже в свете огня блестит пот. Коврик-матрас чмокает от влаги. Мне хочется пить. Уже не так сильно пахнет жасмином. Пахнет феромонами секса, нашим запахом… Я вышла из палатки, больше на него не глянув. Мне стало неинтересно смотреть на него. Кто-то накинул на меня плащ и подсадил к огню. Все молчали. Долго… Тихо…

«Дайте мне кто-нибудь сигарету, ― громко сказала я. Все как один полезли за сигаретами, кто в карманы, кто в сумки. ― Спасибо». Я закурила.

Позже мне сказали, что та, вторая пара, занималась сексом два часа и к моему появлению уже сидела перед костром и нашей с Полом витриной часа три.

Мы вернулись в отель только к ужину. После той ночи Пол был другим. Обряд должен был восстановить любовь. Ну вот, он и восстановил. Только не к тебе.

Это был единственный раз, когда я сознательно принимала что-то психотропное.

Во время учебы я получила ответы на очень многие вопросы. Казино, скорость яхты и автомобиля, наркотики, секс, чревоугодие ― таким людям, как Пол, необходим этот адреналиновый приход. Компенсация. Или они не получают достаточно психо-эмоционального ресурса, или они боятся его потерять. Аюваску, я знаю, он точно больше никогда не делал.

Пол все еще продолжал ко мне ходить. Признавался в любви и баловал меня больше, чем во время наших отношений. Но, как я и сказала ранее, сначала мне это нравилось, потом раздражало, а сейчас это стало интересным проектом.

Человек с нарциссическим расстройством личности, такой как Пол, был идеальным ресурсом и подопытным кроликом для моего дипломного исследования. Он классический образец подобной психической патологии. Так как я его когда-то раньше очень любила, в некоторые моменты мне его было даже жалко. Растоптанный и отвергнутый мной, этот уже давно немолодой мужчина готов был ползать и делать все, что угодно, только бы получить мое прощение.

Я специально часто и как бы невзначай напоминала Полу о той субботе 7 мая, и о Перу, и о тех церковных подвалах. Наблюдала реакцию, помня его раболепный страх перед высшим судом. В психологии нарциссизма описана их навязчивая одержимость быть прощенными. После его ухода я все тщательно конспектировала.

Страх перед высшим наказанием рожден тем, что они боятся умереть во грехе своих поступков и пропасть, испариться, стать никем, исчезнуть с лица Земли, как будто никогда их и не было. Именно поэтому Пол в пятьдесят лет опомнился, что он отец своим детям, в пятьдесят пять срочно хотел дочку, чтобы заново, с чистого листа все начать. Перекрыть позор пустоты своей разгульной никчемной молодости.

Я видела, что глубоко в душе он знал, что моя сломанная шея и все вытекающее из этого – его вина. Именно поэтому он был готов носить меня на руках, часами делать мне массаж, одаривать подарками. Он стал вновь приносить мне мое любимое шампанское.

Я держала его на коротком поводке обещаниями возможного прощения.

«Я пока не готова тебя простить», – с насмешкой в душе, но с серьезным лицом троллила его я.

Он несся ко мне, как сумасшедший, пытаясь услужить. Удивленный моими успехами и прогрессом на терапии, он, видимо, понимал, что облажался. А я понимала, что после Аюваски ему было буквально жизненно необходимо меня раздавить в отместку. Но сначала получить прощение.

Как одна из лучших учениц нашего профессора, я уже знала, что все, что он говорит ― это ложь. Что у него огромный всепоглощающий страх небытия. Он существует в ужасе подвалов того собора в Перу.

Я изучала его. Я поняла, что моя женская интуиция всегда была права. Что с ним я жила лишь в иллюзии Лизиных мечтаний.

― Профессор, скажите, пожалуйста, что это за чувство такое, когда вроде все как надо, все правильно и со смыслом, но что-то тут, внутри, в груди скребет? ― спросила я, вспоминая мою поездку в Данию.

– Это вы про интуицию спрашиваете, Летта? Интуиция ― это процесс, который дает нам возможность познавать без логических и аналитических рассуждений. Сокращает разрыв между сознательной и бессознательной частями нашего разума, а также между инстинктом и интеллектом.

– Почему тогда люди не доверяют своей интуиции? ― спросила я.