Катя Васильева – Любить (НЕ) страшно (страница 37)
Новый перекресток…
Люди теперь выглядели по-другому. Все, чего я не видела во взглядах и ужимках матери, не понимала в тепле и силе рук Пола, в надменности и несовершенстве человечества, теперь предстало передо мной как на ладони.
«Пишем книгу! ― сказала Вета. ― Оставь после себя хоть что-нибудь. Представь, твоя работа в Библиотеке Конгресса США52. Аж мурашки по коже!» ― хихикала она в моей голове.
Углубившись в проект написания, стараясь как-то запутать сюжет, сделать его интересным и в поисках ответов на свои вопросы ― одно цеплялось за другое ― я внезапно окунулась в детские воспоминания. В них, в принципе, не было ничего особенного, обычное советское детство, меня это никогда не волновало и не портило жизнь, кроме как легкая отдаленность от мамы и раздражение к бабушке.
Ближе к зиме, когда уже рано темнеет, все предпочитают проводить больше времени дома и нечем заняться, я погрузилась в писанину. Сначала писать было легко. Девочка росла, цвела и радовалась жизни. Потом начали всплывать моменты из каких-то подкорковых воспоминаний, которые на недели, а иногда даже на месяцы, тормозили мое вдохновение. Эти ощущения погружали меня в депрессию и тягостное самокопание, из которого я никак не могла выбраться. Я была в тупике. Мне нужно было найти ответы.
Зима прошла в ощущении полной потерянности. Я могла целыми днями лежать в кровати и пребывать в прострации, в дебрях моей памяти. Меня разрывали на части жалость к себе, непонимание, вопросы «почему» и «зачем». Я вспоминала свои детские мечты, которым никогда не суждено было сбыться. А как мы верим в свои мечты! Мечтаем, мечтаем, а потом предаем и их и себя. Или по тщеславию, или по незнанию, или из-за отсутствия выбора или выхода ― любимая отговорка у нас, взрослых, пытающихся хоть как-то уверить и оправдать себя. И выбор, и выход, оказывается, есть всегда. Только на тот перекресток уже нельзя вернуться. Слишком поздно.
Я могла плакать целыми днями, тупо глядя в стену, или лихорадочно нервно смеяться. У меня начали появляться приступы какой-то необъяснимой злости. Я кричала на людей, чаще всего на мать, лицом к лицу, и на Пола в своем воображении. Кому-то пыталась что-то доказывать, объяснять ― как городской сумасшедший. Семья списывала это на то, что у меня психологическая травма вследствие аварии и моего плачевного положения. Ко мне все относились с жалостью и пониманием. Опять эта жалость. Меня просто снисходительно терпели.
Конечно, мое тело находилось не в самой лучшей форме. Все усугублялось еще этими нескончаемыми, бесконечными неврологическими болями, круглосуточно пронизывающими все мое существо. Эта боль существует везде, где есть нервные окончания, но она везде разная. На коже ― как будто у меня ожог пятой степени и меня еще и царапают железным гвоздем. Такая боль накатывает обычно утром или после обеда.
После тренировок это ноющая тянущая боль в мышцах, которая, вперемежку с неврологическими спазмами, заставляет меня вскрикивать. Ощущение такое, будто меня разрывают на дыбе.
Этой боли нет конца. Она будет со мной всегда. Это я тоже приняла как должное.
Все равно. Я не хочу, чтобы меня жалели. Чтобы меня просто снисходительно терпели.
К весне следующего года, когда организм по привычке начал просыпаться к новой жизни, спасибо законам природы, Вета в моей голове взбушевалась: «Это не дело, моя дорогая! Ищи выход!»
Мне было необходимо разобраться в том, что же происходило со мной в последние четыре месяца и всю мою жизнь. Разобраться в людях, в любви, в высших материях ― во всем. Мне надоело заниматься бесполезной саморефлексией и самоанализом. Я стремилась вылезти из этого болота самокопания, тупикового ползания по кругу. Вырваться из этой эмоциональной ловушки, ограниченной только моим личным восприятием себя и ситуации. Трясины, куда за зиму я так глубоко погрузилась. Депрессия. Мне были нужны знания и новые мысли. Было ощущение, как будто я чего-то не помню. Что-то как будто бы ускользало от меня. Я себя теряла. Я чувствовала, что если не соберусь, то окончательно пропаду.
Весной того года я поступила в Университет Чикаго на факультет психологии, одно из самых лучших решений в моей жизни. Мне необходима была дисциплина учебного заведения, график, расписание, которые возлагают на тебя ответственность и строго мотивируют. Которые, как я надеялась, должны были помочь мне выбраться из этой ямы. Учеба заключалась в том, что у меня было восемь часов в неделю групповых лекций, вебинаров; четыре часа индивидуальных занятий с профессором, четыре часа в группе. Предполагалось, что все остальное время я работаю над исследовательским проектом, тему и направление которого я должна была выбрать уже к сентябрю.
Из множества вариантов специализаций в психологии мне нужно было остановиться на чем-то одном. На том, что в будущем определит направление моей практики. Я выбрала поведенческую психологию, которая, как я думала, будет в состоянии объяснить, что происходит со мной.
За два года учебы для меня открылся абсолютно новый мир, о котором я даже не подозревала, и внешний, и внутренний. Как оказалось, со мной не происходило ничего странного. Мое состояние сначала было вызвано тем, что когда я начала писать книгу, то вскрыла бездонный колодец заблокированных детских и свежих взрослых воспоминаний. Взгляд со стороны.
Я даже такого придумать бы не могла, я просто писала правду, свою правду. И вкупе с этим ― новая чудовищная реальность моего обездвиженного существования. Отказ принимать эту реальность, жалость к себе, угрызения совести, раскаяние и чувство вины за свои ошибки. И осознание того, что я не могу быть полноценным родителем и той идеальной матерью, которая так нужна моим мальчикам. Я сломала свою жизнь.
Посредством гипноза с моим профессором, на сессиях, когда мы встречались группой, мы это все доставали и прорабатывали.
Учиться было очень интересно. Группе поначалу было сложно ввести меня в гипноз, так как английский не мой родной язык, и мозг в состоянии гипноза, мягко говоря, просто не поддерживает функцию перевода. Точнее, ввести в гипноз на другом языке не так сложно, сложно копаться в дебрях подсознания, особенно в детских воспоминаниях, где нет языковой ассоциации с теми глубокими травмами. Со временем, из-за долгого пребывания и учебы в Америке, я постепенно начала думать, мечтать и видеть сны на английском языке. Гипноз стал намного проще. Я увлеклась медитациями и самогипнозом, и сейчас мой мозг уже лучше воспринимает это на английском.
В один из таких дней группа гипнотизировала меня как на детекторе лжи. Они могли задавать любые вопросы. Кто-то шутя спросил, принимала ли я когда-либо наркотики. «Конечно же нет!» Но когда мне показали видеозапись сессии, мой ответ был, к моему шоку, «Да». Я тупо смотрю на экран. Что? Шок! Никогда в жизни я не употребляла наркотики!
Мне задают вопрос:
– Ты принимаешь наркотики?
– Нет.
– Ты когда-нибудь принимала наркотики?
– Да.
– Почему ты принимала наркотики?
– Он так хотел.
– Кто он?
– Пол.
– Пол заставлял тебя принимать наркотики?
– Нет
– Он настаивал?
– Нет, он просто давал.
– Ты могла ему сказать НЕТ?
– Нет, не могла.
– Почему ты не могла ему отказать?
– Он становился очень несчастным и злым.
– Он наказывал тебя?
– Да.
– Как он наказывал тебя?
– Он уходил.
– Пол часто злился? Что он делал?
– Он уходил. Надолго.
– Ты помнишь все?
– Нет, не помню.
– Ты хочешь продолжить, чтобы узнать больше?
– Нет.
– Чего ты боишься?
– Правды.
Постепенно профессор достал из меня какие-то обрывки памяти. Какие-то стриптиз-клубы, обнаженные танцовщицы в VIP-комнатах, карлики с огромными членами, проститутки с неудачным макияжем. Обрывочные кадры, вспышки, калейдоскоп незнакомых женских лиц, частей тел, голый Пол в объятьях каких-то женщин, я с тупым выражением лица смотрю, как его лобзают, незнакомые лица, лимузины, реки алкоголя… Ужас.
Наркотик, который Пол мне подливал и подсыпал, в простонародье называется Mickey. Психотропное вещество, которое начисто лишает жертву памяти и ощущения себя на несколько часов. Он также очень любил Molly, lovers speed53.
Под гипнозом я вспомнила, как сидела в номере незнакомого странного отеля и наблюдала, как Пол занимался сексом с какой-то женщиной, смотря мне прямо в глаза. Он хотел, чтобы меня это возбуждало. Грязная комната на втором этаже стриптиз-клуба, по-моему, на Ямайке, на задворках Лонг-Бея. Обшарпанные стены, в углу старая фаянсовая раковина с капающим краном. Маленькое окошко над ней, замазанное чем-то черным. Я сижу напротив кровати в не слишком чистом пружинистом кресле.
Почти всю комнату занимает кровать. Не то серые, не то грязные простыни. Черная женщина стоит раком, ко мне лицом. Ее огромные африканские груди свисают вниз, ритмично болтаясь в унисон с движениями Пола. Он сзади нее. Смотрит прямо на меня. Почему-то икает. Правой рукой грубо оттягивая ее волосы назад, он требует, чтобы она тоже смотрела прямо мне в глаза. Ей больно. Мне противно.
Он приказывал мне смотреть и не отводить взгляда. Я начинала плакать. В другой раз начинала кричать, ломать мебель и бить эту, уже другую, женщину. И в первом и во втором случае, как, впрочем, и во многих других, моя реакция вызывала у него апогей удовольствия.