Катя Шмель – Демонтаж идеальной женщины (страница 9)

Нормально. Не хорошо. Не плохо. Нормально — как синоним пустоты.

— Ирина, — спросила я. — А что тебе нравится?

Пауза.

— Ну… дети. Семья. Когда всё в порядке.

— Это про них. Я спросила про тебя.

Более долгая пауза.

— Не знаю, — сказала она наконец. И в этих двух словах было столько растерянности, что они прозвучали почти как крик.

Мы начали раскапывать.

Выяснилось, что до рождения первого ребёнка Ирина занималась фотографией. Серьёзно — не вконтакте с фотографиями котов, а настоящая художественная фотография. Участвовала в выставках. Мечтала о персональной.

— Когда ты последний раз снимала? — спросила я.

— Ну… наверное, Артёму лет шесть было. Значит, десять лет назад.

— Почему перестала?

— Некогда было. Дети маленькие, потом школа, потом у младшего проблемы с учёбой, надо было заниматься…

— Ирина. Я слышу детей. Я не слышу тебя. Почему ты перестала делать то, что тебе нравилось?

Она смотрела в окно долгую минуту.

— Потому что это казалось… несерьёзным. Себялюбием каким-то. Я же мать. У меня другие приоритеты теперь.

Себялюбием.

Делать то, что наполняет тебя как человека — это себялюбие.

Вот как далеко заходит программа.

Мы работали четыре месяца.

Не над “принятием себя” — над конкретными действиями по возвращению. Маленькими, последовательными, практическими.

Через три месяца Ирина достала с антресолей камеру. Через четыре — сняла серию портретов своего района. Через полгода после начала нашей работы — попала на небольшую групповую выставку.

Она прислала мне сообщение в день открытия.

“Сегодня я поняла, что я вернулась. Не знаю откуда. Но — вернулась.”

Знаешь, что ещё произошло за эти полгода?

Её старший сын, шестнадцатилетний Артём, который раньше еле разговаривал с ней — начал спрашивать про фотографию. Приходить смотреть снимки. Однажды попросил взять его на съёмку.

Мать, у которой есть жизнь — интереснее для ребёнка, чем мать, которая живёт только им.

Это — не теория. Это — Артём с камерой в руках.

И вторая история — короче, но не менее точная.

Света. Тридцать один год. Один ребёнок, три года. Пришла с запросом: “Я чувствую себя пустой. Всё делаю правильно, а внутри — ничего.”

Первый вопрос, который я задала:

— Как тебя зовут?

— Света, — ответила она с лёгким удивлением.

— А как тебя называют дома?

Пауза.

— Мама.

— А до рождения Кирюши — кем ты была?

Она задумалась так, как думают люди, которых спросили что-то неожиданно простое и при этом неожиданно сложное.

— Я была… дизайнером. И ещё я любила петь. В хоре занималась. И читала много. Фантастику особенно.

— Когда ты последний раз пела?

— Ой. Давно.

— Когда последний раз читала фантастику?

— Я читаю! Только развивающие книги про воспитание. И статьи про детское питание.

— Это не фантастика, — сказала я.

Она засмеялась. Первый раз за сессию.

— Нет. Не фантастика.

— Света. Ты пришла ко мне с ощущением пустоты. Но пустоты не бывает — бывает место, откуда что-то ушло. И я сейчас вижу очень отчётливо, что именно ушло. Дизайнер ушла. Певица ушла. Читательница фантастики ушла. Осталась мама Кирюши. А мама Кирюши — это роль. Не личность.

Она смотрела на меня.

— И что мне делать?

— Для начала — вспомнить, что ты существуешь. Не как мама. Просто — как ты.

Через два месяца Света записалась в хор.

Не потому что “нашла себя”. Потому что сделала один конкретный шаг в сторону себя.

Пустота начала заполняться.

Не детскими книжками про воспитание.

Своим.

“Архитектура возвращения” — четыре уровня, на которых строится личность матери, не потерявшей себя. Или возвращающей себя — если потеря уже случилась.

Это — не про то, чтобы “найти баланс”. Баланс — слово из словаря людей, которые пытаются примирить непримиримое. Это про другое.

Это про то, чтобы ты была — полностью. Как мать и как человек. Не вместо одного другое — а оба сразу. Потому что это — возможно. И потому что это — единственная версия материнства, которая не уничтожает тебя медленно изнутри.

Уровень первый: ИНВЕНТАРИЗАЦИЯ — кто ты помимо матери

Прежде чем возвращаться — нужно понять, куда возвращаться.

Три вопроса, которые составляют карту потерянной личности:

Кем ты была до? Не биографически — “работала там-то”. А — что тебя наполняло? Что ты делала из удовольствия, а не из долга? Что тебя интересовало настолько, что ты теряла счёт времени?

Что осталось? Даже в самом тотальном растворении в материнстве — что-то остаётся. Может быть, крошечное и почти незаметное. Какие темы тебя всё ещё цепляют? Что ты читаешь, когда выбираешь сама? Какие разговоры оживляют тебя — в отличие от разговоров про садик и школу?

Чего хочется — если честно? Не “что должна хотеть хорошая мать”. А — если бы никто не осуждал и не оценивал — чего бы ты хотела для себя? Не для детей, не для семьи. Для себя.

Эти три вопроса — не риторические. Это — реальный инструмент картографирования. Ответы на них покажут тебе, где именно произошло исчезновение и в каком направлении двигаться.