Катя Саммер – Сталь (страница 9)
Нет, я не позволю Егору сделать мне больно снова. Больше той боли, какой уже наградил, он мне не причинит. Звучит как мантра, но мне помогает. Я теперь другая — надеваю защитную маску с улыбкой и перехожу к делу.
— Так я получу свой эксклюзив, товарищ командир? — повторяю за Анютой, которая так обращалась к нему, но, ощутив тяжесть его взгляда, лишь сильнее распрямляю плечи.
Егор Сталь больше меня не одолеет — так я убеждаю себя.
Может, не к месту, но вспоминаю, как раньше удивлялась его полному имени, а теперь не могу не признать — оно идеально подходит ему. Его взгляд такой же жесткий, а сердце — тугоплавкое. Никому не пробиться через эту броню, исключений нет.
Георг Фердинандович фон Стааль — я не поверила, когда он рассказал мне, пока не увидела его свидетельство о рождении. Это потом, получая паспорт, он сменил имя на Егора Сталь, так как всегда ненавидел свои корни, которые принесли его семье много бед.
По линии отца он был потомком каких-то шведских баронов или дворян — я так и не запомнила и не знаю, есть ли между ними разница. Конечно, вряд ли эти титулы имеют какой-то вес в современном мире, но семья его отца имела — статус, деньги, власть. Вроде бы они даже выбрали тому невесту из высшего общества, но он влюбился и сбежал с будущей мамой Егора.
Романтично, не правда ли? Как оказалось, нет.
Все это подходило только для фильмов, где герои, взявшись за руки, уходили в закат. В реальности же его отец, которого лишили наследства и доступа к счетам, оказался совершенно не приспособлен к жизни. После рождения ребенка он влез в долги, спился и в конце концов замерз где-то в сугробе, оставив Егору после себя лишь проблемы и странное имя.
Егор рос с мамой. Он очень любил ее, всегда горбатился на двух-трех работах — даже мешки таскал в минус двадцать, срывая спину, чтобы хоть чем-то помочь. Я плохо ее знала, видела всего несколько раз: на вокзале, когда провожала Егора в армию, и у них дома, когда та вернулась со смены в котельной раньше обычного. Но в том, что она была хорошей матерью, я даже не сомневаюсь. Это было заметно по ее взгляду, полному любви к сыну, и мягкому «Гошик», с которым она обращалась ко взрослому парню на три головы выше.
— Всему свое время, — отвечает вдруг Егор, возвращая меня из далеких мыслей в салон самолета, и я даже не сразу вспоминаю свой вопрос.
Ах да, эксклюзивный материал!
Глава 10
— А если его нет? Времени? — Я делаю нервный глоток, и напиток едва не застревает в горле. Откашливаюсь и неопределенно машу в сторону иллюминатора. — С этой стальной громадиной, которая летает на какой-то магии, в любой момент может произойти что угодно. Кому, как не тебе, знать.
И будто бы в подтверждение моих слов, мы начинает резко падать!
— Воздушная яма, — спокойно комментирует Егор через пару секунд, а я спешу убрать руку на колено, потому что вместо кожаной обивки вцепилась в его предплечье.
— Да это кратер какой-то, а не яма, — бурчу под нос, отдаю пустой бокал стюардессе и проверяю, все ли в порядке за окном, кроме заваленного горизонта.
Еще бы я понимала что-то.
Далее следует объявление о начале обслуживания, и экипаж выкатывает тележку с напитками в салон. Как раз в этот момент я снова слышу два пугающих сигнала. Что это значит? Мне кажется или пахнет горелым? Я резко поднимаю глаза на Егора, к которому подходит Анюта и что-то шепчет на ухо.
Черт возьми, что происходит?
— Мы падаем?
— Нет, по мне всего лишь соскучились друзья. Ты справишься без меня пять минут? Я зайду в кабину поздороваться, — он окидывает меня странным взглядом, — и обязательно проконтролирую, чтобы все показатели были в норме.
Да он издевается! Я вижу это по расслабленной линии челюсти и закравшейся ухмылке в уголках его губ.
— Конечно справлюсь!
А когда Егор покидает кресло, прикрываю глаза и начинаю отсчет.
Все будет хорошо. Все обязательно будет хорошо.
Люди каждый день летают, и ничего.
Егор вон в поле сел — и живой. С ним я в безопасности.
Черт, да где он?
Я встаю, потому что больше не могу сидеть на месте. Ну, если честно, сначала дергаюсь вперед и заваливаюсь обратно, так как пристегнута ремнем безопасности (а после не меньше минуты пытаюсь понять, как из этой удавки вырваться). Затем я спешу в направлении уборной, откуда выходили люди, и, заперев за собой дверь, тяжело дышу. Ничего не трогаю — замираю перед зеркалом. Выгляжу, если честно, ужасно: зрачки, как у наркомана со стажем, ярко-красные щеки, еще и поросячий нос — это, конечно, к делу не относится, но тем не менее факт. Ненавижу свой нос.
Запах химии раздражает ноздри. На вид чисто, но я представляю, сколько здесь микробов. Салфеткой опускаю стульчак, чтобы тот не смущал меня, и тщательно мою руки с мылом. И как в этой коробке метр на метр можно заниматься сексом? Фу.
Мои мысли прерывает внезапный толчок, который бросает меня к раковине — а потом еще один, и еще. Случайно нажав на кран, я хватаюсь за пластиковую ручку вместе с тем, как включается табло, требующее вернуться на место. Но как тут можно сдвинуться вообще?
Елейный голос стюардессы — видимо, Анюты — сообщает, что нет повода для беспокойства, что самолет проходит зону турбулентности, но как здесь не паниковать?
Мы падаем, падаем, падаем. Я это нутром чувствую!
Вжимаюсь в стену, стискиваю пальцы сильнее, прикрываю глаза и молюсь.
Я никогда не была набожной. Пару лет назад, помню, проходила при церкви специальные курсы, чтобы стать крестной для дочери родной сестры Ромы. Вы только не подумайте, что его родственники очень любили меня, так сложилось лишь потому, что накануне крестин все разругались между собой в пух и прах. В общем, тогда я выучила несколько молитв и даже Библию прочла. В связи с чем, кстати, у меня осталось много вопросов. Например, как продолжился род человеческий после Каина и Авеля, если из женщин в запасе имелась только Ева, или зачем Бог попросил Авраама убить своего сына — разве безусловная любовь требует доказательств?
Еще больше этих отдельных моментов меня удивил батюшка, который на одной из таких лекций, заявил, что греховные желания — это норма, и в пример привел его влечение ко мне. Поэтому, думаю, понятно, что я несколько скептично отношусь ко всей этой высшей силе, но сейчас, несмотря ни на что, я молюсь, молюсь и молюсь…
— Рори, — о, этот звук!
У меня галлюцинации, не иначе. Так меня звал только Егор, когда был особо нежен со мной. Или я умерла и попала в рай? Потому что я уже почти согласна…
— Рори, — настойчивее.
А затем меня трясут за плечи. Я ощущаю прохладные ладони на своих раскаленных щеках и распахиваю глаза.
— Ты решила вступить в клуб десятитысячников?
— Что?
Егор здесь, мы вдвоем в закрытом пространстве. Места совсем нет, он возвышается надо мной, поглощая несчастные метры. Его запах перебивает любой другой, и я забываю, что еще минуту назад собиралась разбиться.
Воздуха не хватает, не могу ни вдохнуть, ни выдохнуть, чтобы не коснуться его грудью. Он так близко, что я ощущаю его дыхание на губах.
Я бросаю ручку, которую боялась отпускать, и сминаю пальцами его рубашку. Самолет трясет, но Егор помогает мне устоять. Он точно стальная опора, за которую хочется держаться.
Я была готова держаться за него всю жизнь.
Раскрываю губы ни то сказать что-то, ни то сделать необдуманный шаг.
— Здесь довольно грязно, — говорит он вдруг, отступая. — Выходи, я буду ждать снаружи.
И в следующее мгновение с единственным хлопком моих ресниц дверь закрывается, и я остаюсь в полном одиночестве.
А можно прямо до посадки просидеть в уборной? Ну, пожалуйста.
Глава 11
Спустя пару минут я, посвежевшая и с дежурной улыбкой, с которой обычно веду утренние эфиры, выхожу из уборной, чтобы застать Егора за милой беседой с Анютой. Интересно, а форма стюардесс специально так сшита, что вот-вот треснет, или стоит написать анонимную жалобу руководству этого прекрасного создания?
Мерзкая особа эта Анна — я вижу на ее лице сплошное притворство. Хотя обо мне, кажется, она думает примерно то же самое.
Егор ей кивает, а затем, бегло оглядев меня, отступает с прохода и пропускает вперед.
— Все хорошо? — спрашивает, когда мы возвращаемся на места. — Если бы я знал, что ты так боишься летать, не звал бы.
— Ничего, все в порядке. Это все ради работы.
Мягкая линия его бровей тут же ломается, и лицо Егора сразу становится грубее.
— Конечно, работа, — впрочем, как и голос.
До начала снижения я успеваю выпить еще один бокал шампанского, а когда самолет заходит на посадку, снова прикрываю глаза и изо всех сил стараюсь глубоко и ровно дышать. Только вся гребаная медитация летит к черту, потому что Егор накрывает мою руку своей. Я смотрю на него, а он делает вид, что не замечает.
— Скажи, ты в Бога веришь? — спрашиваю его после очередной серии пугающих до дрожи сигналов и толчков.
— Есть такая шутка, что на падающем самолете нет атеистов, — отвечает он, и снова не на мой вопрос.
К моему страху, мы еще около получаса кружим над аэропортом из-за загруженности воздушного пространства, как сообщает командир в салон твердым и спокойным голосом. Их этому в летных школах учат? Жаль, что это не работает, потому как даже после полета я ощущаю себя будто в тумане — бреду через зал, заплетаясь в ногах, не вижу куда. Я не слышу, как Егор зовет меня, поэтому он хватает мой локоть и просто направляет в нужную сторону. Что-то бурчит про то, что мы не успеем закинуть вещи, потом говорит с кем-то по телефону, а выйдя на улицу, усаживает вместе с собой на заднее сиденье такси.