Катя Саммер – Нырнуть без остатка (страница 10)

– И как девочка Рада из детдома стала полицейским? – проигнорировав мой вопрос, задает свой.

– Ей просто хотелось выжить, – честно отвечаю.

Я не стыжусь того, кто я есть. Не горжусь – да, но не возвожу в культ и тем более никогда не скрываю.

Мы едем все медленнее, ловим каждый светофор. Мне это не нравится. А еще не нравится выражение его лица: брови нахмурены, губы сжаты крепче, чем раньше. Если в обычное время он ледышку напоминает, то сейчас достиг уровня айсберга. Того самого, что потопил Титаник.

– Мне жаль, – наконец выдает он, хотя ни одной эмоции, похожей на жалость, я на его лице не нахожу.

– Нечего меня жалеть, – произношу я слегка раздраженно. – Все, что нужно, у меня есть. Ноги-руки на месте.

Горский ничего не отвечает. У меня тоже желания душу раскрывать перед ним нет. Смотрю в окно и лишь спустя какое-то время замечаю, что мы второй раз проезжаем один и тот же поворот.

Только я рот открываю, чтобы сказать об этом, как Горский разворачивается через двойную сплошную. Меня бросает вперед, потому что я не пристегнута, но он удерживает мое тело рукой и рывком прижимает обратно к сиденью. Он спасает мой нос от столкновения с приборной панелью, но сам кривится, будто ему больно. Уже через пару секунд он спокойно выкручивает руль и возвращает танк на дорогу. Как ни в чем не бывало. Я сажусь ровнее, но напряжение не уходит.

Не буду благодарить его, потому что он чуть нас не убил.

Когда Горский паркуется во дворе общежития, мне становится не по себе. Машина сильно выбивается из общей картинки. Все сразу обращают внимание: бабули на лавочке бесцеремонно указывают пальцами, парни на лестнице, которые утром возвращаются с попоек вместо того, чтобы идти на работу, косятся в нашу сторону.

Мне ни к чему проблемы.

Нервничаю все больше и больше. А когда в кармане начинает вибрировать телефон, я чуть с ума не схожу. Достаю трубку, смотрю на экран с номером Майи и заталкиваю его обратно. Я распахиваю дверь и, позабыв о высоком порожке, падаю вниз. Приземляюсь, как кошка, на все четыре, быстро встаю, закидываю рюкзак на плечо и, ни разу не обернувшись, захожу в дом. Поднявшись на лифте, я открываю комнату и с порога заваливаюсь на постель. Прямо в одежде. Лицом в подушку.

Блин, ну почему столько гениальных ответов и колкостей приходят в голову так поздно? Кажется, я жираф из старого анекдота. Вздыхаю, вспомнив позорный полет. Лучше бы Горский не приезжал, я почти сумела не думать о нем.

Я лежу, не двигаясь, в мыслях повторяю несуразный диалог снова и снова. В стену врезается что-то. Резко поднимаю голову, прислушиваюсь к ругани и стискиваю зубы. Лида – моя соседка – опять ссорится с сожителем. Сколько раз она обещала расстаться с ним и не пускать к себе. Да вот только на прошлой неделе обещала после сломанного пальца! Но он каждый раз приползает: летом тащит букет ромашек с клумбы за домом, зимой – бутылку коньяка, чтобы погреться. А заканчивается все новыми побоями.

Он когда-нибудь ее просто прибьет! И сколько раз я пыталась помочь, она же не пишет на него заявление!

Интересно, сегодня это долго продлится? Я вообще-то спать хочу.

Скидываю обувь, надеваю шерстяные носки, которые мне Ира связала, и пытаюсь отвлечься, но… Слышу громкий плач, затем хлопок. Фух, сбежала. У консьержки в кладовке, как всегда, спрячется, пока этот не протрезвеет. Только я выдыхаю, когда в дверь – в мою дверь – начинают колотить изо всех сил.

Не могу толком разобрать пьяный бред, но этот урод точно уверен, что Лида прячется здесь. Не соображает ничего.

Я в один миг подбираюсь, сажусь на кровати. Рука тотчас ныряет под матрас, где лежит складной нож. Он там, потому как я еще в детском лагере поняла, что мои кулаки против мужчин – ничто.

Мысленно умоляю дурака уйти, жду, но он настырно лупит в дверь руками и ногами, а та – старая и хлипкая – уже ходуном ходит. И когда мне кажется, что она сейчас распахнется, когда напрягается каждая мышца и я вытаскиваю ножик, снаружи раздается посторонний голос.

– Что здесь происходит?

Это его голос. Никиты.

Я так удивляюсь, что пропускаю все. Моргаю уже после глухого удара и грубого «проваливай давай». Это Горский. Он здесь. Как в это поверить?

– Девочка Рада, открывай, – сначала говорит, а потом аккуратно стучится ко мне.

Зачем он здесь? Как так быстро меня нашел? Это пугает. И будто бы ответом на мои мысли звучат его слова.

– Ты телефон в машине забыла.

Я ощупываю карманы со всех сторон и правда ничего не нахожу. Бросаю ножик в рюкзак, быстро подпрыгиваю и торможу лишь спустя три шага, у порога. Медленно приоткрываю дверь, оставив ее на цепочке, которая держится только на честном слове.

Горский. Это он. Стоит на фоне облупленных стен коридора и потолка в пятнах от прошлогоднего потопа. Как будто супергерой на фоне дымящихся развалин. А дымящиеся развалины – это моя жизнь.

– Пустишь? – спрашивает он.

Глава 10

Никита

Глаза у нее огромные. Только эта мысль перекрывает злость на смертника, который ломился к ней в дверь, а теперь лежит на коврике в коридоре. Мне даже руки особо марать не пришлось – штормило его сильно, сам лбом косяк схватил и отключился.

Как она здесь живет?

– Пустишь? – прошу.

Я и так зайду, но лучше бы с ее разрешения.

Девчонка застывает, смотрит в упор. Ее трясет немного, но она не вопит и не рыдает. На миг прикрывает дверь, снимает цепочку и впускает меня, отойдя чуть в сторону.

Ее взгляд оживляется, начинает скакать по комнате – пустой стол, незаправленная кровать, трещина на стене, которую заметно под обоями. Убого здесь все, но стерильно чисто и аккуратно: скатерть и простынь белоснежные, рубашки в углу идеально выглажены, хоть и висят на вбитых в стену гвоздях, даже пахнет приятно – скорее всего, геранью, что стоит на окне. Аромат прямиком из моего детства.

Не спрашиваю, куда сесть – здесь только кровать. В этой конуре не больше десяти квадратных метров! Так вообще легально жить? Я опираюсь на подоконник. Мне не по себе, будто скребется что-то внутри. Я ведь никогда и ни в чем не нуждался.

Рада наконец выдыхает – теперь я вижу ту девчонку, которая вечно язвит в ответ. Она с ногами забирается на кровать в пушистых носках с веселым узором, что не вписывается в ее образ. Она же вся в черном – черный, больше похожий на форменный плащ, черный с белым воротником свитер, как из старых советских фильмов, и штаны… тоже черные.

Она слегка бьется затылком о стену, смотрит в потолок.

– Чай будешь? Больше ничего нет.

Отбирать у нее даже чайный пакетик кажется неуместным, но я все равно соглашаюсь – не хочу давать повод так сразу меня выгнать. Девчонка похожа на ребус, который непременно нужно разгадать. Должно быть объяснение: почему не сумел уснуть, почему даже после двухчасовой тренировки в бассейне пробил ее место работы, а сейчас поднялся за ней.

Отец и Сева уехали разбираться с полицией – меня, кстати, пообещали вызвать в качестве свидетеля в ближайшие дни. Маму и Лилю я отправил по домам, а сам оказался у девчонки.

Смотрю на невеселую Раду и понимаю, что никто и никогда так сильно меня не удивлял.

– Телефон, кстати, возьми, – говорю, а она достает из ящика кипятильник.

Да, старый такой, со спиралью. Опускает в банку с набранной водой. В последний раз видел похожий у бабушки в деревне лет двадцать назад.

Пока вода греется, она ставит на стол пачку странного чая и блюдце, в которое бублики высыпает. Бублики, твою налево! Абсурд какой-то.

Что. Я. Здесь. Забыл?

– У бабушки в деревне сосед таким дом спалил, – почему-то вспоминаю я, когда вода кипит и пузырится.

Девчонка лишь хмыкает и заваривает чай. Ну как заваривает – закидывает в кипяток пакетик, который чуть подкрашивает воду в желтый.

– И что такого забавного?

– Бабушка, деревня… с тобой не вяжется, – замечает она.

Теперь моя очередь усмехнуться.

– Я до десяти лет не вылезал от бабушки, все лето обычно у нее проводил. Хорошее было время.

– А потом? – не стесняется спросить Рада.

– Потом я выиграл первые крупные соревнования, и детство закончилось.

Редко вспоминаю о том беззаботном времени. И выборе, который за меня сделали. С тех пор я больше себе не принадлежу.

Ностальгия накатывает, и я злюсь. Сверлю глазами тщательно подклеенные углы давно изношенных обоев, зашитую местами наволочку и неумело покрашенный потолок. Тут даже телевизора нет. На полке под рубашками камуфляжная куртка лежит с нашивками «МВД России», и я тотчас вспоминаю пса – черного, как сама смерть. То есть Волка.

– И как ты очутилась в полиции, младший сержант Галл? – по двум желтым полоскам на погонах определяю я.

– Меня пугает твой интерес к моей жизни.

– Ты не выглядишь напуганной.

– Я умело притворяюсь.

– Не замечал, чтобы ты притворялась.

Рада смотрит прямо, чуть щурится. Я отвечаю ей тем же – могу вести эту игру вечно.

Когда она сдается и устало прикрывает глаза, мне удается лишний раз ее рассмотреть, заметить пушистые ресницы. Естественно красивые, не такие длинные, как у Лили.