Катя Маловски – Влюбиться не предлагаю (страница 17)
— Ты ревнуешь?
Звонок домофона не позволяет Гордеевой ответить на вопрос. А я подрываюсь впускать курьера. Возвращаюсь с пиццей и упаковкой «Доктора Пеппера» в руках. Лиля к этому времени уже перемещается на матрас.
— Начинаем сеанс? — укладываю к её ногам наш скромный, запоздалый ужин. Приглушаю в комнате освещение, так как, чем темнее обстановка, тем лучше будет картинка на импровизированном экране.
Усаживаюсь рядом с Лилей, предварительно поставив около себя ноут. Произвожу на нём ряд манипуляций и запускаю трансляцию первого попавшегося фильма на проектор.
Глава 13. «Отцы и дети»
Артём.
Гордеева воздвигает между нами преграду в виде подушки. Намёк, чтобы у меня и в мыслях не было брать штурмом её крепость? Да я пока не планирую. Определяющее здесь слово «пока». Вот только вид её изящных коленей и вытянутых вперёд ног приводит к тому, что я чуть кусок пиццы мимо рта не проношу. Ещё моя футболка на ней чертовски хорошо сидит. При этом так удачно прикрывая шорты, что кажется, будто Лиля и вовсе без…
Решаю, как истинный джентльмен, поухаживать за дамой. Для начала нужно открыть ей банку газировки. И чтобы окончательно присвоить вечеру статус «незапланированно-романтического», поднимаю свою задницу с уютненького, тепленького пледа и топаю на кухню. Нарываю там запылившиеся, заставленные такой же ненужной мне в быту приблудой винные бокалы. Опять же, с какой-то фотосессии завалялись. Так-то на фиг они мне сдались. Споласкиваю их и бережно протираю полотенчиком.
Наш с бокалами неожиданный тандем, вышагивающий по маршруту «кухня-матрас», Лиля встречает настороженным взглядом.
— Заметь, бокалы пустые, я ничего в них не налил и не насыпал, — занимаю своё насиженное место.
— А ты такое практикуешь? — забирает фужеры из моих рук.
— Конечно, по-другому же девчонки мне не дают.
— Я как бы тоже не планирую.
— Вот поэтому тару с напитками вскрываю при тебе, — мои слова сопровождаются щелчком, хлопком и шипением, которые издаёт «Доктор Пеппер», — чтобы ты не заподозрила меня в коварстве намерений затуманить твой рассудок с целью завалить на мягкий матрас.
— Ты разрушаешь все стереотипы. Всё-то у тебя без задних мыслей.
— И без передних тоже, — вскидываю вверх указательный палец.
— Вот-вот. Весь такой положительный, аж зубы сводит, — звеняще постукивает пустыми бокалами друг о друга.
— Как от сладкого?
— Да, от очень большого его количества.
— Можно же не накидываться сразу на всё. А пробовать по чуть-чуть.
— Так тебя можно частями брать? Тогда мне твою левую ногу, пожалуйста.
— Почему именно левую?
— Правая мне не нужна. У меня и своя неплохая. А вот с твоей левой ногой я бы улучшила свои показатели в беге.
— Тогда я тебя точно не догоню. С одной-то ногой.
— А я, может, на это и рассчитываю, — переводит свой кокетливый взгляд с меня на экран. Выражение лица тут же меняется на отстранённое.
Вижу, что, не смотря на своё напускное игривое настроение, Лиля скована. Не думаю, что это как-то связано с тем, что она у меня дома. И ей типа некомфортно. Здесь что-то другое. И если исходить из причины, почему она оказалась у меня, то дело тут, скорее всего, носит личностный характер. Семейный. И барьером между нами служит не только подушка. Лиля эмоционально закрыта.
— Меня, как фотографа, ты оценила, — разливаю сладкую газировку по бокалам. Один передаю Лиле. — А ты знала, что хороший фотограф лучше любого психолога? Поэтому мои, так полюбившиеся тебе уши к твоим услугам. Можешь смело впихивать в них информацию, какую посчитаешь нужной.
— А тебе-то эта информация зачем?
— Не то чтобы она мне так необходима… Просто, если ты хочешь выговориться, то я готов выслушать. Без осуждения. И без советов. По себе знаю, что иногда полезно что-то произнести вслух. Да, это не решит проблему, но станет легче. Морально.
— Мы с тобой планировали вроде как кино смотреть, а не проблемы душевные друг на друга вываливать.
— Начало фильма мы всё равно благополучно проболтали. И честно сказать, обещанный триллер какой-то тухленький. А так будет повод ещё раз собраться у меня, зазырить что-нибудь другое.
— Тебе лишь бы повод найти, — растерянно улыбается. — Ну, раз я сегодня на кушетке… — усаживается поудобнее на матрасе, поправляя под собой плед.
— Я могу затронуть тему твоей семьи? — осторожно начинаю разговор первым, так как понимаю, что Лиля сама не решится.
Мне кивают, и я расцениваю это как знак продолжать дальше.
— Как я понял, твой отец…
— Любитель… — «прибухнуть» не договариваю. Тоже как-то коряво звучит.
— Какой ты догадливый. Только он не любитель, а профи, — грустно усмехается, подтягивает к своей груди колени и накрывает их руками, тем самым пряча от меня.
— Как давно он стал этим злоупотреблять? — если не захочет отвечать, это её право. Но я хотя бы постараюсь её разговорить.
— Примерно с тех пор, как в школу пошла. Раньше я за ним такого не замечала. Он вообще до моих лет семи был как будто другим человеком, — замолкает, на секунду касаясь губами своих пальцев. — Я вспоминаю то время с любовью. Были моменты такого, знаешь, детского счастья. В сознании остались, пусть и размытые, но цветные, тёплые краски.
Решаю Гордееву не перебивать. Слушать. Вот что от меня сейчас требуется.
— Я засыпала исключительно с папой. Я к нему тянулась. У меня была с ним какая-то особая тесная связь. А потом что-то произошло. Что-то оборвалось. У него со мной. Я тогда пошла в первый класс. Это совпало с тем, что отец потерял работу. Долго не мог никуда устроиться. Денег не хватало. Потом ещё бабушка умерла. Он очень переживал утрату. И в нашей семье начались скандалы. Мама в момент ссор сначала держалась, отвечала отцу на равных, а потом… Стали появляться её слезы. Я-то не понимала, что происходит? Почему они ругаются? Бывало, накрывала голову подушкой, чтобы не слышать, как мама плачет.
— А дальше?
— А дальше я взрослела. Юношеский максимализм постучался и в мои двери. И он проявлялся в том, что мне хотелось быть услышанной. Понятой. Своим отцом. А мне вкладывали в голову мысль, что моя позиция не интересна. «Меня твоё мнение не еб*т, пока ты сидишь на моей шее», — вот его слова, — решает промочить горло. Дотягивается до бокала. И я на опережение обновляю ей напиток. — Спасибо, — делает глоток. — Было страшно. Обидно. Унизительно. Убегала из дома в прямом смысле слова, нарезая круги по парку и глотая слёзы.
— Он интересовался, чем ты живёшь, чем дышишь?
— Нет. А я своими оценками в школе, спортивными достижениями хотела добиться от него какой-то похвалы. Чтобы он мне сказал, какая я умница. Что он мной гордится. Хрен там. Отец придерживался политики «кнута», а вот с «пряниками» у него всегда был дефицит.
— Как доброе слово сказать, так фигушки, а как наказать, так он первым делом. В угол поставить. В туалете запереть. Отец до сих пор думает, что за его методы воспитания, я должна быть ему благодарна. Что они из меня человека сделали. Ага, я сама из себя человека сделала. А он лишь посеял во мне сомнения, комплексы и непринятие себя. Вот за это ему точно поклон до земли.
— Он когда-нибудь поднимал на тебя руку?
— Нет, но одно лишь побледневшее выражение его лица в момент очередного пьяного раздражения парализовывало меня. Просто стоишь и пошевелиться не можешь, выслушивая, какая ты криворукая, бестолковая и вообще неблагодарная дочь, раз не можешь отцу сгонять за пивком. И аргументы, что мне тупо не продадут, не канают. Это сейчас я уже научились абстрагироваться. И когда мысленно, когда вслух посылать его в то место, куда я хочу, чтобы он, наконец, отправился. — Лиля берёт кусок пиццы. Медленно отрывает корочку и отправляет её обратно в коробку. Перебирает пальцами начинку, очень сосредоточенно глядя на неё. — Однажды отец перепил, пришлось вызывать скорую, чтобы его откачали. Я никогда не видела его в таком состоянии. Просто на грани жизни и смерти. И самое парадоксальное, что в этот грёбаный момент я поняла, что не готова его потерять, — глубоко выдыхает. — А ведь я столько раз представляла себе, что он исчезнет, испарится, растворится…
— А мама, какие у неё сейчас взаимоотношения с твоим отцом?
— Мои родители развелись не так давно. — Лиля всё-таки пробует кусок пиццы, измученный на нервяке в её руках. — Но из-за квартирного вопроса и связанного с ним геморроя продолжают жить вместе. Отец обитает в своей комнате, где есть всё, что ему нужно: кровать и телевизор. Мы с мамой ютимся в другой. И сдается мне, что маму вся эта ситуация вполне устраивает. Она постоянно на работе, много ночных смен. И домой приходит разве что выспаться, — снова в её руках бокал с газировкой И я понимаю, что Лиля потихоньку расслабляется. Выговаривается. — Ладно, я худо-бедно разберусь со своей жизнью. Закончу универ и свалю куда-нибудь. Но мама… Она ничего не хочет менять. Что ей мешает найти другого мужчину? Ведь она официально свободная женщина. Ещё молодая. Красивая. Финансово независимая. Почему она не может обрубить эти канаты, которые связывают её с отцом? — риторические вопросы Гордеевой так и повисают в воздухе. — Мне иногда кажется, что мама настолько привыкла вечно быть спасителем и спасателем, что, избавься она от этих ролей, как будто смысл жизни пропадёт. Вот эти её вечные громкие фразы: «Как он без меня?», «Сопьётся», «Пропадёт». Она за него даже коммуналку заплатила в прошлом месяце. «А что делать, если у него денег нет?». Действительно. А зачем ему находить эти самые деньги, если есть бывшая жена — добрая душа, которая решит все его проблемы. Даже на сигареты даст или бутылку, если хорошо попросить, когда в очередной раз очень плохо. А меня так морозит от понимания того, что отец не изменится, если сам этого не захочет. А это вряд ли. Потому что попытки были, но, видимо, чисто для галочки, чтобы мы не бухтели. Мама тоже ничего в жизни не поменяет. Забивать на свою жизнь, приносить её в жертву ради кратковременных моментов просветления другого человека — это прям её кредо. Но это её выбор. И тут я тоже бессильна.