Кацухиро Го – Четвертая подсказка (страница 32)

– На бессмысленные вопросы я отвечать не буду.

– Знаю, знаю. Я оставлю их для мистического озарения. Поэтому давайте некоторое время будем заниматься болтовней. Просто праздной болтовней. Это немного не по правилам, но вы, надеюсь, не возражаете? Ведь, согласитесь, господин Киёмия, мы с вами, уже можно сказать, стали знакомыми. И небольшое исключение из правил не должно наказываться. Если люди в хороших отношениях друг с другом, если они добрые знакомые, они ведь занимаются праздной болтовней, правда?

Снова в уме всплыло слово «желание».

– Господин Киёмия, у вас семья есть?

– …Есть.

– Вот как? Ну да, это естественно. У вас, надо полагать, красивая жена… И детки наверняка милые и сообразительные.

Как реагировать на это?

– Только, пожалуйста, не надо обманывать. Это будет нарушением правил. Я увижу это. Сразу увижу. Не хотелось бы расстраиваться по пустякам.

«Судзуки блефует. Нужно просто придумывать что-то такое, что его порадует». Тем не менее Киёмия почувствовал странное давление. Оно заставило Киёмию усомниться в своем выводе. «А что, если коммуникация с Судзуки оборвется? Как мне тогда раскалывать человека, способного спокойно дремать, когда на него орут?»

– Детки милые у вас?

– Детей у меня нет.

– Почему?

«Почему… От этого нелепого вопроса пробирает холод. Начинает казаться, что я в плену бредовой идеи. Неужели он видит меня насквозь?»

– Авария. Мой ребенок погиб в аварии. Когда учился в младшей школе.

– Как же так, как же так… – выразил полагающееся сочувствие Судзуки.

Сердце Киёмии не дрогнуло. Сказанное им не было полной неправдой. В прошлом, когда он был сержантом в постовой будке, школьный автобус на полной скорости столкнулся с самосвалом. Киёмию отправили на место происшествия, где погибло много детей, и там он своими глазами увидел отчаяние родителей, потерявших собственных детей. Одни плакали, другие не могли найти себе места. С тех пор он больше не хотел иметь детей. Коллега Киёмии, впоследствии ставшая его женой, проявила понимание. Осталось неясным, правда, было оно искренним или нет.

– Мои истории скучны. Я типичный человек, живущий работой. Удовольствие получаю разве что от покупки нового костюма.

– Что вы! Ваши истории очень интересны. Слово «интересны», может быть, звучит не очень вежливо… – Судзуки угодливо глядя снизу вверх, почесал голову. – Я действительно от чистого сердца радуюсь. Радуюсь тому, что могу болтать с таким великолепным человеком как вы, господин Киёмия. Мы обмениваемся различными мнениями, посвящаем друг друга в секреты. Это же то, чего я до сих пор в моей жизни и представить не мог. Понимаю, вам, господин Киёмия, эти слова могут быть неприятны – ведь от дружбы с таким человеком, как я, нет никакой пользы. Вообще сомнительно, достоин ли я того, чтобы жить… Ладно, не буду об этом, не буду. Я ведь не упрекаю вас и не держу на вас зла. Я просто говорю правду. Я же осознаю все это. Такое бездарное существо, как я, приносит вред уважаемым людям одним своим появлением в их поле зрения. На мне невозможно заработать, и любить меня не за что. Я даже не могу никого рассмешить. И то единственное качество, которым я горжусь – мое мистическое озарение, – в конечном итоге только портит всем настроение. Знаете что, господин Киёмия… Правда ли, что жизни людей имеют одинаковую ценность?

– Вы считаете, это не так?

– Конечно, считаю. Обычно это не так. Никому и в голову не придет, сравнив меня с Биллом Гейтсом, утверждать, что наши жизни одинаково ценны. Или с Брэдом Питтом, премьер-министром или Итиро [45]. Я и сам не думаю, что ценность наших жизней одинакова.

– Социальный статус человека и его жизнь – разные вещи.

– Так ли? Предположим, что вам, господин Киёмия, и какому-то неизвестному дядьке на шею наденут кольцо, к которому приделана бомба. Если б мне сказали: «Можешь спасти кого-то одного из них», – я без колебаний спас бы господина Киёмию. Ведь мы с вами – знакомые. А вот если б мне вдруг пришлось сравнивать вас, господин Киёмия, и – чего не бывает? – женщину, которой я нравлюсь, тогда, прошу меня извинить, но я определенно спас бы ее… Хорошо, а что вы думаете о такой ситуации? Допустим, вас выбросило на берег необитаемого острова. Например, корабль стал тонуть или что-то в этом роде, и вы можете взять к себе в лодку только одного человека из тех, кого выбросило за борт. Представьте, что один из них – иностранец, другой – японец. Они совершенно незнакомые вам люди, похожие друг на друга дядьки, воняющие по́том. В таком случае я спасал бы японца. Иначе потом будут неудобства, если мы не понимаем язык друг друга. Если нужно будет вместе бороться за выживание, я выберу того, кто для этой цели больше подходит. – Судзуки рассмеялся с довольным видом. – Разве вы не поступили бы так же, господин Киёмия? Если б выбирали между мной и своей женой, вы спасли бы жену, правильно? Было бы странно, если б вы поступили иначе. Если б вы сказали, что это не так, это было бы ложью. Люди устроены не так.

– Слишком грубая логика. Нельзя обобщать крайние случаи.

– Но ведь подобные вещи происходят повсюду. Они происходят в школе, на работе, в шоу-бизнесе, в официальных учреждениях… В самых разных местах самые разные люди все время, все свое время заняты тем, что ранжируют чужие жизни.

– Да, пожалуй, это так, – согласился Киёмия, направив взгляд на Судзуки. – Именно поэтому и существует общество. Существуют законы и нормы.

Не скрывая своего любопытства, Судзуки показал, что ждет продолжения.

– Это потому, что мы эгоистичны. Мы можем запросто делить других людей на тех, кто выше, и тех, кто ниже. Если пустить это на самотек, никакой возможности сохранить спокойную жизнь не будет. Поэтому и были созданы правила. Потратив много времени и объединив свои знания, люди создали пусть и не идеальные, но приемлемые правила. Для того, чтобы обеспечить равную ценность человеческих жизней. Я верю в это, – решительно заявил Киёмия.

– Но вот меня законы не спасли, – произнес Судзуки. Киёмия почувствовал легкий запах, идущий от его тела. – И общество и нормы тоже. Люди в глубине души рассуждают скорее противоположным образом: «Мы не нарушаем никакие законы, когда тебя игнорируем, когда не имеем с тобой дела и не смотрим в твою сторону. И значит, ничего плохого в этом нет. Если ты умрешь в одиночестве, умрешь под забором или станешь маньяком-убийцей, к нам это никакого отношения не имеет». – Судзуки развел руками, показывая: «С этим ничего не поделать». – Они действительно к этому отношения не имеют. Такой у них принцип: «За все отвечаешь ты сам». Совершенно правильный принцип, у меня нет ни слова возражения… В общем, я решил относиться к этому так: «Стало быть, тогда и мне до вас тоже нет дела». Можно ведь? Мы люди, которым плевать друг на друга. Прекрасная форма равноправия.

Киёмия молча выслушал логику Судзуки. В ней была доля правды. Но в конце концов это всего лишь ее доля. Не то, что может всерьез произносить здравомыслящий взрослый человек. Не должен произносить всерьез.

– Но знаете, господин Киёмия, мне это не нравилось. Мне чего-то не хватало. Я не хотел, чтобы мы всегда оставались чужими людьми, которым нет дела друг до друга.

– И поэтому вы все это устроили?

Судзуки с непонимающим видом удивленно покачал головой. Вспомнились знаменитые слова: «Каждый в своей жизни может стать знаменитым на пятнадцать минут». Этот афоризм, принадлежащий американскому художнику [46], можно трактовать как иронию в отношении «преступления как спектакля». Продолжение у афоризма такое: «Дольше, чем на пятнадцать минут, вряд ли получится».

Это бесплодный разговор. Разговор о балансе между обретениями и потерями совершенно иррационален.

– Господин Киёмия, вы запрезирали меня? Решили, что я недалекий?

– Нет, это не так.

– Вам не нравятся бедняки? Не хотите принимать извращенный норов неимущих людей?

– Вовсе нет…

– Ладно, я ведь не против. Это само собой разумеется. Смотрите, есть ведь бездомные люди, верно? Некоторые называют их людьми, живущими на улице. Таких, как они, никто не любит. Их считают убогими и страшными. Это и понятно: люди, которые с самого своего рождения только и жили что на улице, составляют явное меньшинство. Есть, наверное, причины, почему они стали такими. Дамы и господа, живущие обычной жизнью, смотрят на них через розовые очки и задаются вопросами: «Что же с ними такое случилось? Что они такое натворили?» С этим ничего не поделать. Но, господин Киёмия, я думаю, эти их рассуждения – не более чем отговорка задним числом. Больше всего им в бездомных не нравится не их внешний вид и не их человеческие качества. Им не нравится то, что от бездомных воняет. Воняет ото всех без исключения… – Судзуки с возбуждением продолжил: – Так оно и есть. Они же люди, живущие на улице. Летом они потеют, да и зимой их не хранят в замороженном виде. Пока они живы, у них обязательно будет идти обмен веществ, правильно? Ничего удивительного, если они на много-много дней забыли о том, что такое ванна. Полно таких, которые круглый год носят одну и ту же одежду. Что ни делай, все равно от тебя будет вонять. А когда речь идет о вони, тут разуму нет места. Это физиологическое явление. Смотрите, в живописи ведь есть знаменитые картины, где изображены ужасно невзрачные бедняки? Есть даже картины с трупами, да? Они жуткие, от них возникает неприятное чувство, но при желании можно смотреть на них часами. Однако подумайте, что будет, если картины будут вонять? Что было бы, если б фильмы, в которых показывают трущобы, источали бы ту же вонь, какая есть в этих местах? Вонь грязи и нечистот. Смогли бы вы спокойно сидеть на своем месте? Неподвижно сидеть перед телевизором? Не получится. Если что-то воняет, с этим ничего не поделать. В случае звука можно закрыть уши, а вот с вонью так не выйдет. Как бы сильно вы ни зажимали нос, вонь проползет внутрь – и через кожу, и через слизистые оболочки. Я хорошо это знаю. Вонь привычна для меня. Да, это так, мне стыдно за это, господин Киёмия. Да, я, говорящий все это, тоже был одним из таких людей. Да и сейчас в общем-то все обстоит так же, – смущенно добавил Судзуки. – А вы знаете, господин Киёмия, что дома из картонных коробок или из синей пленки [47] на удивление хорошо обустроены? Они и мебелью основательно обставлены. Бывают в них даже ковры. Я в прошлом слышал от одного дедушки, моего старшего товарища, что стало больше качественных крупногабаритных отходов. Я звал его Большой Учитель, и он научил меня мерам по защите от дождевой воды и способам переносить сильную жару. В таких жилищах есть и много бытовой электротехники: магнитолы, обогреватели и тому подобное. А что касается электричества, его – прошу простить меня – в разных местах берут взаймы. Умелый человек, грамотно пользуясь подобранными предметами, может и зажить прямо как хозяин замка [48].