Катриона Уорд – Последний дом на Никчемной улице (страница 39)

Дно ящика было залито уксусом, который огнем терзал мою обожженную кожу. От его испарений у меня спазмом свело горло и заслезились глаза. Через дырочки для воздуха Тед подлил еще горячей воды.

Мне стало совсем плохо… Воздух будто превратился в кислоту.

«Когда играет музыка, ты забираешься внутрь и тихо там сидишь, – произнес он, – без промедлений и споров. И пока она не смолкнет, сколько бы тебе ни пришлось этого ждать, никуда не рвешься, ведешь себя тихо и хорошо».

Не знаю, сколько раз мы проходили этот урок. Похоже, что до меня эта наука доходила туго. В итоге, чтобы я сдалась, понадобилось не так уж много. Мое тело просто стало ему повиноваться, только и всего. И теперь, когда играет музыка, я не могу отсюда выбраться, как бы мне этого ни хотелось. Мне не удалось бы этого сделать, даже если бы в доме вспыхнул пожар.

Я продержалась дольше остальных, потому что могу выдержать многое, – говорит Лорен, и на мгновение в ее голосе пробивается нотка гордости. Тед говорит, это из-за моих психологических проблем. Однако для выживания этого еще мало. Я хочу жить. И поэтому собираюсь выбраться отсюда, а ты мне в этом поможешь.

От ее слов у меня идет кругом голова. Я пытаюсь сосредоточиться.

– Ну конечно, помогу, – звучит мой ответ, – мы отсюда выберемся.

– Да, надо попытаться, – говорит она.

У нее такой взрослый и изнуренный голос. От него происходящее становится совершенно реальным. И весь этот ужас я чувствую хвостом.

В спальне наверху стонет Тед. У него, должно быть, страшно болит голова. Когда он поворачивается, под ним скрипит кровать. Вот с глухим стуком на пол опускаются его ноги. Я слышу, как он шаркает босыми ступнями по плитам и включает душ.

– Оливия… – сипло зовет он. – Ксс-ксс-ксс.

Музыка набирает силу.

– Тебе надо идти к нему, – говорит Лорен, – веди себя, будто ничего не случилось.

До моего слуха доносится едва слышный звук, похожий на всхлип. Она действительно предпринимает героические усилия, чтобы не заплакать.

Мягко ступая подушечками лап, я поднимаюсь наверх и прохожу в ванную. Клубится пар, по плиткам льется вода. Знаю, многие кошки ее не любят, но лично мне здесь всегда нравилось. Интересные запахи, пар, туманящий воздух изящной дымкой, вкус теплых капелек из крана.

Тед стоит под струями с мокрыми, блестящими, как у тюленя, волосами. В него железными дротиками вонзается вода. По обыкновению, на нем майка и трусы. Мокрая ткань облепила его полупрозрачной массой, как плохо прилегающая вторая кожа. Его тело никогда не видит света. Сквозь ткань проглядывают бугорки шрамов. Из него волнами выходит хмель – я чуть ли не вижу, как он смешивается с паром.

Снова и снова ищу какой-нибудь знак или намек на произошедшие в наших отношениях перемены. Но он выглядит совершенно обычно – как всегда, когда отправляется в прошлое и там застревает.

– Тедди поехал на озеро с Мамочкой и Папочкой, – говорит он, упираясь лбом в стену.

Его голос тих и далек.

– А кока-кола в стакане была холодной, даже ледяной. О край стакана мелодично позвякивали льдинки. И Папочка сказал: «Пей все без остатка, Тедди, это пойдет тебе на пользу».

Он закрывает краны душа – со стоном, будто это действие доставляет ему боль. Затем направляется в спальню. Я иду за ним, вглядываясь в него с таким вниманием, словно никогда раньше не видела. Может, так оно и есть. Он роняет на грудь голову, у него ритмично вздымается и опускается спина. Думаю, он плачет. Теперь в игру должна вступить я – помурлыкать, потереться о его ноги и слегка боднуть головой, чтобы он засмеялся. Но в этот самый момент выгибаются и гудят стены. В моей голове, да и по всему телу, проносятся самые поганые мысли. На меня с такой силой накатывает ненависть к нему, что я выгибаю спинку и превращаюсь в высокую арку. Шерстка встает дыбом, будто сделанная из перьев. Мне хочется, чтобы веревочка связывала меня с кем угодно, но только не с ним.

Зачем ты поступаешь так с Лорен? – спрашиваю я.

Интересно, а он вообще на это что-то скажет?

Хорошего ответа нет, а думать о плохих мне невыносимо.

Но мне нужно вести себя, будто ничего не случилось. Надо попытаться. Я тихонько урчу и тычусь головкой в его ладонь. Каждая точка нашего прикосновения отзывается холодом. Он делает громче музыку.

Так вот почему Господь велел мне остаться, когда мне чуть было не удалось вырваться на волю. Тогда я подумала, что должна помочь Теду, а оказалось, что помогать надо Лорен.

Тед

Сегодня я немного не в себе. Прошлой ночью на чердаке расшумелись зеленые мальчики. Поэтому в том, что утром я ненадолго отошел, ничего удивительного нет. Что поделать, стресс.

По возвращении я понял, где нахожусь, даже не открывая глаз. До меня доносились запахи улицы, леса, асфальта, подтухший душок помойки. Сегодня день, когда все выносят мусор, чтобы его потом вывез грузовик. Я знал, что увижу, если разлеплю веки.

Итак, я стоял перед желтым домом с зеленой окантовкой и запертыми ставнями, зная, что именно тут мне и полагается быть. Царившая в нем пустота словно эхом катилась по улице и дальше по всему миру.

Вполне возможно, что Леди Чихуахуа умерла. Может, это ее призрак без конца гонит меня к ее дому. Вот я его себе представляю. У меня безжизненный, потухший взор, она сжимает мою ладонь в своей серой, прозрачной руке и ведет меня к тротуару перед ее домом – снова и снова, пока я не пойму, что… И что же мне надо понять?

Положить этому стрессу конец можно только одним способом – понять, как поступить с Лорен. С этим вопросом надо обратиться к человеку-жуку. Я пытался аккуратно к нему подойти, но ситуация вышла из-под контроля. Мне нужно разобраться в том, что представляет собой Лорен. Точнее, не она, а они.

А пока я принял решение: из-за дочери и кошки нельзя откладывать жизнь на потом. Время от времени надо делать что-то и для себя, иначе счастья мне не видать, а несчастный родитель, по определению, не может быть родителем хорошим.

Так что завтра у меня свидание. Хоть чего-то я жду с нетерпением!

Оливия

Перед тем как опять с ней заговорить, мне приходится выждать несколько дней. Рядом со мной постоянно Тед – пьет и вторит грустным песням. Когда я тихонько урчу в дверцу морозильника, она мне не отвечает. А через три ночи он уходит, насвистывая и в чистой рубашке. За ним закрывается дверь, ригели трех замков с характерными щелчками встают на место. Куда это он?

Я считаю до ста, давая ему время либо отойти подальше, либо вернуться за бумажником или чем-нибудь еще. Дама из проигрывателя тихо стенает о своем родном городке. Я несусь на кухню, царапаю коготками морозильник и горестно спрашиваю:

– Ты там? У тебя все хорошо?

– Да, я здесь, – отвечает она голосом, едва пробивающимся на фоне музыки, – он и правда ушел?

– Ну да, – говорю я, – причем в чистой рубашке. Обычно это значит, что он отправился на свидание.

– Пошел поохотиться, – произносит Лорен.

Его свидания она ненавидит. Теперь мне известно почему.

– Итак, – говорю я, вышагивая взад-вперед, – подумаем, какие у нас есть варианты. Ты можешь закричать и позвать на помощь?

– Могу, – отвечает она, – и даже уже кричала раньше. Но никто так и не пришел. Здесь толстые стены. Не думаю, что они пропускают звук. Ты не забыла, что у тебя кошачий слух? Я подумала, что даже ты не сможешь меня услышать.

– Хмм… – неуверенно тяну я. – А ведь ты права. Этот вариант мы из списка вычеркиваем.

– Какой там идет следующим? – спрашивает она.

Я чувствую себя просто ужасно, потому что на самом деле других вариантов у меня нет. Этот – первый и последний.

– Ты в этом не виновата, – говорит Лорен, стараясь меня утешить, и от этого у меня почему-то больше всего болит хвост, – порой бывает не так уж и плохо. Мне нравится розовый велосипед, на котором можно гонять по дому. Здесь есть телевизор. Он кормит меня, если, конечно, не злится.

Лорен тихонько хихикает.

– А иногда даже разрешает зайти в Интернет, но только под его присмотром.

Ощущения у меня в горлышке и хвосте будут похуже свалявшегося комка шерсти. Что здесь вообще можно предпринять? Я печально урчу. Мне всегда так нравилось быть кошкой, но теперь полной уверенности на этот счет больше нет.

– Будь у меня руки, тебя можно было бы вызволить, – говорю я.

– Если бы у меня, как раньше, были ноги, я бы сбежала и сама, – отвечает Лорен, – но ты, Оливия, все равно можешь мне помочь. Тебе надо сделать только одно.

– Да все, что угодно, – заявляю я.

– Сделай так, чтобы он включал тише музыку, – шепчет Лорен. – Ничего другого от тебя не требуется. Когда она орет, я не могу ничего делать. Он давно об этом позаботился. Ты слышишь меня? Ее надо выключить, а если нет, то по крайней мере сделать тише – настолько, чтобы я ее почти не слышала.

– Договорились! И что будет потом?

Сверху навалены груды свинцовых гирь и противовесов, напоминающих заброшенные замки в гиблом краю.

– Ты можешь меня отсюда вытащить, Оливия. Просто поступи так же, как ты поступаешь с Библией.

На тот случай, если со мной что-то случится, все это неплохо было бы записать, но мне не хватает смелости.

Сквозь покрывающую экран телевизора грязь Тед смотрит на ревущие автомобили, и уровень бурбона в его бутылке опускается все ниже и ниже. Проигрыватель при этом работает, женщина поет о тюремных решетках и любви. Он все больше обессиливает и затихает. Бурбон и усталость сплели вокруг него крепкие объятия и теперь клонят к земле.