Катриона Уорд – Последний дом на Никчемной улице (страница 31)
«Подумаешь, ерунда какая, – говорю я себе, – всего лишь шлепанец». Но насыщенный железом запах говорит совсем о другом. Я без особой охоты его обнюхиваю и… Вот оно, на обратной стороне. Подошва затвердела и одеревенела от налипшей на нее сухой, темно-коричневой субстанции. В голову приходит мысль: «Может, это и не кровь, а желе, кетчуп или что-то еще?» Но этим запахом полнится весь мой рот. Мне хочется его съесть. Вой становится выше и громче.
Я кладу шлепанец между передними лапками и вглядываюсь в него, будто там написан ответ. Вполне возможно, я не имею к нему никакого отношения. Лорен, должно быть, сама поранилась. Она совсем не чувствует ног и обращается с ними бесцеремонно. Но я, сама того не желая, думаю о крохотных косточках и вспоминаю вкус, оставшийся у меня в горле после того, как ушел Мрак. Размышляю о том, сколько раз он в последнее время брал надо мной верх и как часто я ему это позволяла. От охватившей меня тревоги хвост становится торчком, напоминая полевой хвощ. Это как раз та ситуация, в которой я обычно обращаюсь за советом к Богу. Но на этот раз решаю этого не делать. По той или иной причине не хочу, чтобы Он прямо сейчас уделял мне внимание.
Больше крови на кухне нигде нет. Я в этом совершенно уверена. По сути, вокруг непривычно чисто. Я даже чувствую запах чистящих средств, что уже странно, потому как уборкой Тед никогда не занимается.
«Ты здесь?» – спрашиваю я.
Во тьме горят его зеленые глаза.
«Пришло мое время?»
«Нет».
Но может, и пришло. Он чуть игриво выходит вперед, пытаясь подавить мою волю. Я даю ему отпор, но если честно, то это намного труднее, чем когда-либо на моей памяти. Неужели он набирает силу?
«Ты что… – Я на миг смолкаю и облизываю губки; во рту сухость, язык будто одеревенел. – Мы… как-то плохо обошлись с Лорен?»
«Нет, – отвечает он, и по моему телу пробегает злая зыбь, что случается каждый раз, когда Мрак смеется, – конечно же, нет».
«Ну слава богу».
Но мое облегчение длится совсем недолго.
«Тогда почему, – спрашиваю я Мрака, – под холодильником валяется этот окровавленный шлепанец?»
Он пожимает плечами, и все мысли, которые только есть у меня в голове, колышутся вверх-вниз, как океанские волны.
«Может, она сама где-то поранилась? – предполагает он. – Дети есть дети».
«Может быть, – отвечаю я, – но почему она в последнее время куда-то запропала?»
«Я не обязан тебе что-либо объяснять, – говорит он. – Спроси кого-то другого».
Потом поворачивается и вновь растворяется во тьме.
«А какая тогда с тебя, на хрен, польза? – ору я ему вслед. – У кого я еще спрошу, черт бы тебя побрал?»
В моей душе нет ни капли удовлетворения. По сути, как раз наоборот. Мрак только что показал свою недюжинную силу. У меня на затылке встают дыбом волосы.
На кухню, пошатываясь, заходит Тед. Вспыхивает свет. Я даже не сознавала, что уже стемнело.
– Что это ты там нашла?
Он берет у меня маленький окровавленный шлепанец, неподвижно застывает, глядя на него, затем говорит:
– Я думал, что выбросил его. Почему бы ему не остаться на свалке? Я не хочу, чтобы он был здесь! И не хочу, чтобы ты его видела!
Он кладет шлепанец в карман и подхватывает меня на руки. Его дыхание на моей шерстке ощущается теплым порывом ветра. Я корчусь и кричу, но все бесполезно.
Тед кладет меня в ящик и закрывает крышку. Я слышу, как сверху на нее валится всякий хлам. Но он НИКОГДА не делает этого, когда я внутри. Я вежливо
Я возмущаюсь
Спать не могу. Когда же я все-таки проваливаюсь в сон, то тут же вздрагиваю и просыпаюсь, убежденная, что рядом кто-то есть. Чувствую, как они копошатся во тьме прямо у меня под боком.
Тед
Не помню точно, сколько мне было лет, когда я осознал, что Мамочка красива. Думаю, не больше пяти. Я понял это, не глядя на нее, а судя по выражениям лиц родителей других детей. Когда она забирала меня из школы, на парковке яблоку было негде упасть, и все не сводили с нее глаз.
Я при этом испытывал неоднозначные чувства. Было очевидно, что она не такая, как мамы других ребят. Моя Мамочка обладала гладкой кожей и большими глазами, которые, бросая на тебя взгляд, будто видели только тебя и больше ничего вокруг. Ни просторных джинсов, ни свитеров она не носила. Надевала голубое платье, шелестевшее вокруг икр, будто море, и порой полупрозрачные блузки, через которые проглядывали углубления ее тела – теплые и прятавшиеся в тени. Говорила всегда только тихо и спокойно, не имея привычки орать, как другие мамы. Ее подчеркнутые согласные и невыразительные гласные звучали экзотикой. От того, что на нее все смотрели, меня охватывала гордость. В то же время от этих взглядов внутри разгорался маленький костер. Я одновременно и желал их, и нет. Но когда стал ездить в школу на автобусе, стало немного лучше.
В школе я ее защищал. Но когда она возвращалась со смены, жутко ревновал. Боялся, что другие дети, за которыми она ухаживала в больнице, выпьют ее без остатка, не оставив мне ровным счетом ничего.
В определенном смысле так оно и произошло. Когда ее уволили, для нее это стало настоящим горем. Повсюду шли сокращения, и все об этом знали. Нам не хватало денег. Папочка велел мне не досаждать Мамочке. Сказал, что ей требуется немного личного пространства. А она и правда будто как-то съежилась. Безмятежный блеск в ее глазах померк. На тот момент мне было около четырнадцати.
Мамочка близко дружила с Леди Чихуахуа. Каждое утро, если ни той ни другой не надо было отправляться на смену, она ходила к ней домой. Они пили черный кофе, курили «Вирджинию слимс» и говорили. В хорошую погоду устраивались под навесом на террасе. А в пасмурную и холодную, то есть чаще всего, сидели за обеденным столом до тех пор, пока воздух не густел от дыма и секретов до такой степени, что его можно было резать ножом. Я знал об этом только потому, что по выходным они порой не замечали, как быстро бежит время, и мне приходилось являться за Мамочкой, чтобы она приготовила обед. Папочка говорил, что это женское дело, даже если оно сводилось к тому, чтобы открыть несколько баночек с детским питанием. К тому времени он уже стал много пить.
Когда Мамочку уволили, Леди Чихуахуа пришла в ярость, огорчившись даже больше ее самой. И всячески уговаривала не сдаваться без боя.
– Ты же самая лучшая, – говорила она, – и к детям знаешь подход. Да они с ума сошли, дав тебе расчет. Это преступление.
Ее большие карие глаза в такие мгновения превращались в два озерца веры. Леди Чихуахуа всегда бурлила энергией.
– Можно написать совету директоров больницы, – говорила она Мамочке. – Давай, тебе нельзя безропотно сидеть сложа руки. Ты для них настоящий капитал.
Ей вторили и мы с Папулей.
– Мамочка, ты и правда самая лучшая, – говорил я, – они и сами не знают, какая ты для них находка.
– Так уж устроен мир, – по привычке спокойно отвечала Мамочка, – неудачи надо воспринимать достойно.
У меня на тот момент уже начались проблемы в школе, хотя родители еще не воспринимали их всерьез. Думаю, я так хорошо вел себя дома, что им казалось, будто это какая-то ошибка. Всегда помогал, держался вежливо – или по меньшей мере пытался.
– Тедди словно перепрыгнул подростковый возраст, – говорила Мамочка, гладя меня по щеке, – нам очень повезло.
Однажды Леди Чихуахуа пришла к нам домой еще до моего ухода в школу. Я сидел за кухонной стойкой и ел хлопья с молоком. На Мамочке было то самое воздушное голубое платье, развевавшееся при каждом движении. Леди Чихуахуа устроилась на стуле и высыпала в свой кофе три пакетика заменителя сахара. Вокруг ее головы струился пар. Кофе она любила пить сладким и обжигающе горячим – настолько, что он мог бы и убить. Она вытащила из сумки песика и водрузила его на стойку. У него была маленькая, гладкая, смуглая, умная мордочка. Он осторожно понюхал чашечки с кофе и в пелене табачного дыма заморгал глазами.
– Как можно? – спросила Мамочка. – Как можно держать в неволе это маленькое создание? Неужели ты по его глазам не видишь, как оно страдает? Разводить и держать дома диких животных просто чудовищно.
– У тебя очень доброе сердце, – сказала Леди Чихуахуа.
(Конечно, я теперь понимаю, что все это было еще до чихуахуа. Тогда она была Леди Такса, поэтому так я и буду ее называть.)
Леди Такса бросила на Мамочку взгляд, и та сказала: «Давай перейдем в другую комнату. А ты, Тедди, доделай домашнее задание по математике».
Они ушли в гостиную, закрыв за собой кухонную дверь. Я услышал Мамочкины слова:
– Ох уж эта твоя собака. Не могу смотреть на нее без слез. И не позволяй ей садиться на мои обеденные стулья! Они обиты материей, это негигиенично.
Я открыл домашнее задание по математике. У меня болела голова. Боль торчала у меня в голове уже несколько дней, как притаившаяся жаба за глазницами. Я уставился на страницу, которая плыла и ходила ходуном перед глазами. С такой пульсацией в мозгу было трудно сосредоточиться. Прошлым вечером я, похоже, попытался решить хотя бы пару математических задач, но теперь видел, что в большинстве случаев получил неверный результат. Из моей груди вырвался вздох, пальцы достали ластик. Голос Леди Таксы то вплывал в комнату, то стихал. Кухонная дверь представляла собой тонкую сосновую перегородку.