Катриона Уорд – Последний дом на Никчемной улице (страница 16)
Перед этим у Лорен несколько дней держалась немного повышенная температура. Я хотел достать ей антибиотиков, но не знал как. То, в каком мы находимся положении, не понять ни одному доктору. Я надеялся, что она поправится без посторонней помощи, но шли дни, а ни о каком выздоровлении речь не шла. По сути, ей даже стало хуже. Я зашел в Интернет и нашел на противоположном конце города бесплатную больницу.
– Как ты себя чувствуешь? – спросил я Лорен. – Опиши мне свое состояние, только точно.
– У меня жар, – сказала она, – а по коже ползают мурашки. Я не могу думать и хочу только одного – спать. И устаю даже от обычного разговора с тобой.
Ее голос показался мне немного скрипучим. Я внимательно выслушал все ее слова, записал их, а бумажку сунул в карман.
Когда стемнело, отправился в город в ту бесплатную больницу.
Дабы осмотреть меня, врачам понадобилось два часа, но я и не возражал. В приемном покое было голо и пахло мочой. Но зато тихо. Некоторое время я просидел там наедине со своими мыслями. Как уже говорилось выше, в приемных мне думается лучше всего.
Когда меня вызвала сердитая дама, я вытащил записку и трижды прочел в надежде все запомнить. Затем прошел в небольшой кабинет, где меня встретил врач и спросил о симптомах. Я добавил в голос немного скрипа и сказал:
– У меня жар. По коже ползают мурашки. Я не могу думать и хочу только одного – спать. И устаю даже от обычного разговора с вами.
Я повторил все, что сказала Лорен. Слово в слово. И у меня получилось! Он прописал мне антибиотики и постельный режим. Я зашел в небольшую аптеку по соседству и купил все по выданному рецепту. От чувства облегчения я чуть ли не приплясывал в проходах между витринами. А обратно шагал с высоко поднятой головой, чтобы на меня мог смотреть окружающий мир. Видел симпатичную неоновую вывеску с цветком и лоток, на котором продавались фрукты в виде звезды. Видел женщину с крохотной черной собачонкой в большой красной сумке. И с силой прижимал к груди пакет с антибиотиками.
На мою улицу я вышел вконец разбитый. До клиники и обратно мне пришлось прошагать миль десять, а то и больше. Я дал Лорен антибиотики, подмешав их в еду, и вскоре ей стало лучше. План сработал!
Когда с Лорен все пошло наперекосяк, я понял, что нуждаюсь в некоторых ответах. Не столько о ее теле, сколько о мыслях. Вот почему мне пришла идея пойти к человеку-жуку, притвориться, что я говорю о себе, а на самом деле выспросить все о Лорен. Примерно как в той истории с антибиотиками, только на этот раз мне требовалась информация, а не лекарство.
Я возвращаюсь и выхожу на свою улицу. Дом напротив меня желтый с зеленой окантовкой. Я опять стою напротив жилища Леди Чихуахуа, и меня снова охватывает ощущение, что мне будто что-то такое известно. Словно в голове крохотными лапками вышагивают муравьи.
На телефонном столбе красуется какая-то бумажка. Я подхожу посмотреть, потому, как обычно, там вешают объявления о пропаже какого-нибудь кота. Порой кошки кажутся очень способными и независимыми, хотя на самом деле нуждаются в нашей помощи.
Но на этот раз речь идет не о них. Столб за столбом вдаль уходит одна и та же размытая фотография. Чтобы убедиться, мне требуется некоторое время. Она, конечно же, выглядит моложе, да и собаки с ней нет, но это Леди Чихуахуа. На снимке она, улыбаясь, прислонилась к стене в каком-то солнечном месте.
И лучится счастьем.
В последний раз объявления на телефонных столбах развешивали после исчезновения Девочки с фруктовым мороженым.
Когда я вхожу в дом, меня ждет Лорен.
– Где ты был?
Она дышит часто-часто.
– Успокойся, котенок, а то тебе станет плохо и ты упадешь в обморок.
Такое уже случалось.
– Ты встречаешься с женщиной! – вопит она. – Собрался меня бросить.
Лорен хватает своими острыми зубками мою ладонь и кусает.
Наконец я укладываю ее спать. Пытаюсь смотреть монстр-траки, но этот день меня вконец утомил. Чувства даются тяжело.
Я внезапно просыпаюсь ночью, затаив дыхание. Мрак ощущается прикосновением к коже. Дойдя до конца, проигрыватель, по идее, должен повторять все снова и снова, но ему уже много лет, а может, я сам что-нибудь сделал не так. В тиши слышится, как по полу ползет Лорен. У нее стучат маленькие, острые зубки.
– Ты плохой, – шепчет она, – уходи отсюда, уходи, уходи.
Я пытаюсь ее утешить и опять уложить. Она брыкается и снова меня кусает, на этот раз до крови. А потом всю ночь дерется со мной и плачет.
– Даже если бы я действительно с кем-то встречался, – срывается с моих губ ответ, – то все равно любил бы тебя больше всех.
До меня тут же доходит, что этого нельзя было говорить.
– Ты встречаешься с женщиной! Встречаешься!
Лорен царапается и дерется до тех пор, пока в комнату не вползает серое утро.
День я встречаю вымотанный до предела и весь в синяках. Лорен засыпает поздно. Свободное время я использую, чтобы сделать очередную запись в дневнике. Эту привычку мне привила Мамочка.
Раз в неделю она тщательно осматривала дом от пола до чердака. Осмотр в обязательном порядке проводился дважды, в этом она была категорична, потому что учитывала человеческий фактор. И ничего никогда не упускала. Ни клочка пыли, ни паука, ни треснувшей плитки. Потом все записывала в тетрадь и отдавала ее Папочке, чтобы он за неделю навел повсюду порядок. Называла она ее «дневником недоработок». Ее английский был близок к идеалу, поэтому когда она не улавливала смыслового оттенка того или иного слова, это всегда вызывало удивление. И мы с Папочкой ее никогда не поправляли.
Так что по воскресеньям сразу после рассвета я беру эту тетрадь и обхожу дом. А потом еще раз вечером, пока не стемнело. Делаю круг вдоль границ участка, дабы убедиться, что с забором все в порядке, потом еще один, чтобы внимательно осмотреть дом – найти расшатавшиеся гвозди, крысиные и змеиные норы, признаки термитов и так далее в том же духе. Это совсем не трудно, но, как я уже говорил, важно.
С грохотом открываются три замка черного хода.
В пристройке прохладно и темно, она пахнет ржавчиной и машинным маслом, как любая другая мастерская, где бы то ни было. Надо быть осторожнее, ведь запах – верный путь к воспоминаниям. Слишком поздно; в утопающем в тени углу стоит Папочка, высокий и молчаливый. Его рука тянется к ящику с отвертками и коричневой бутылкой, которая стоит за ним. Его руку теребит малыш Тедди. Ему хочется сесть в машину и уехать, но сначала Папочке надо разобраться с Мамочкой.
Я быстро хватаю инструменты и выхожу, облегченно моргая на обжигающем солнце. Потом запираю мастерскую.
Затем предельно ясно записываю все в тетрадь. Той старой, разумеется, уже давно нет. Под свой дневник недоработок я приспособил старый учебник Лорен и записи в него вношу поверх географических карт.
«На кухне вновь появилась мышь, – аккуратно вывожу я на бледно-голубом море у побережья Папуа – Новой Гвинеи. – Раковина в ванной – капает кран. Со стола опять упала Библия?!?!?! Почему? У него разной длины ножки?!?!?!»
И далее в том же духе. В спальне скрипят дверные петли, надо смазать. На одном из окон гостиной расшатался лист фанеры, надо прибить. С крыши слетела пара кровельных плиток. Это все еноты; от них кровле один вред. Но вот их маленькие, черные, ловкие передние лапки мне нравятся.
То, что можно, я чиню сразу, остальным займусь на неделе. Мне приходится быть для Лорен одновременно и отцом и матерью. Я люблю заниматься домом и заделывать дыры с таким видом, будто хочу сделать его непроницаемым. Без моего разрешения в него ничего не может попасть – покинуть его тоже.
Когда Лорен встает, блины с шоколадной крошкой уже готовы. Лично мне блины кажутся пустой тратой времени – то же самое, что есть разогретую тряпку для мытья посуды, – однако ей нравятся.
– Сначала водные процедуры. – говорю я. – Я работал на улице, а ты крутила педали своего велосипеда руками.
Какая же она сообразительная. Обычно она ложится животиком на сиденье, кладет руки на педали и разъезжает так по дому. И ничто не может ей помешать.
– Руками легче, – говорит она.
Я целую ее и отвечаю:
– Знаю. А в последнее время у тебя вообще получается так быстро.
Мы моем в кухонной раковине руки, вычищая щеточкой из-под ногтей грязь.
За едой Лорен молчит. Вчерашний день выдался хуже некуда, и приступ гнева отнял у нее все силы. Завтра она опять уйдет, и от этой мысли мы оба мрачнеем.
– Сегодня можем делать все, что хочешь, – бездумно говорю я.
Она тут же встает в стойку.
– Хочу в поход.
На меня неистовым ударом обрушивается беспомощность. Отправиться в поход мы не можем, и Лорен это прекрасно известно. Зачем ей меня постоянно шпынять? Вечно дергать и задирать, будто она щенок, прыгающий перед тяжелыми копытами быка. Неудивительно, что меня это бесит.