Катрине Энгберг – Крокодилий сторож (страница 46)

– Писатель, художник, участвует в создании электронной музыки, в разного рода дебатах и так далее – занятой господин этот наш Эрик Кинго.

Дожевав кусок грубого хлеба, следователь Сайдани аккуратно вытерла рот кончиками пальцев. В животе у Йеппе урчало, к своему удивлению, он обнаружил, что испытывает голод. Нет, он голоден, прямо-таки как волк.

– У тебя не найдется еще одного кусочка хлеба, или что ты там жуешь?

Сайдани с изумлением посмотрела на него, но отломила ломтик хлеба и протянула ему без комментариев. Йеппе откусил кусок и, не переставая жевать, указал на экран.

– Еще что?

– Он инвестировал во всевозможные ценные бумаги и фонды прямых инвестиций, и его можно назвать довольно богатым человеком. В галерее он продает работы на шестизначные суммы, плюс немалый доход от правовой и писательской деятельности, так что он не бедствует. Владеет большой квартирой в городе, коттеджем в Сан-Себастьяне, домом в садовом товариществе и долей в ресторане «Портулак». Дважды в неделю принимает участие в заплывах копенгагенской гильдии владельцев каяков, член правления фонда «Вольный город Христиания», водит дружбу с такими людьми, как дизайнер Мэдс Нёргорд и Стин Йоргенсен из «Черного Солнца».

– Женат?

– Был, на Хелен Бэй Кинго, помнишь, из танцевальной школы, в крупных солнечных очках. Но у них не сложилось. У них есть ребенок: сын, сейчас уже взрослый.

– Какая-нибудь судимость? – Йеппе все еще жевал.

– Непонятно. Однако я откопала кое-что стоящее, как мне кажется.

Сайдани вытащила файлик с копиями газетных страниц и каких-то бумаг и расправила обложку «Экстра Бледет» за 2004 год. «Ассистент Кинго отрицает причастность к изнасилованию!»

– На протяжении многих лет у Кинго работают платные помощники или протеже, если угодно. Молодые парни, которых он берет под свое крылышко в той или иной форме взаимовыгодных отношений. Они помогают ему во всяких делах, он обучает их кое-чему из сферы искусства, водит их во всякие интересные места, так я понимаю.

– Секс?

– Возможно, но все-таки не поймешь наверняка. Тот ассистент, Джейк Шами, помогал Кинго почти два года, когда всплыло это дело, и это было очень странно. Джейка Шами обвинили во вторжении в жилище женщины… э-э, Карен Йенсен, он проник к ней под предлогом сбора вещей для Красного Креста и попытался изнасиловать. Это произошло на пустом месте, если так можно выразиться. Джейк Шами сам был художником и, между прочим, той весной выставлялся в Шарлоттенборге. Говорили, что он небесталанный. Однако после этого эпизода и последующего тюремного заключения он полностью исчез из сферы искусства. Эрик Кинго отказался его поддерживать, как только дело начало набирать обороты. Давая свидетельские показания, он полностью сдал своего бывшего ассистента, сказал, что всегда подозревал в Джейке извращенца и психически неуравновешенную личность.

– Прямо-таки извращенца? В ходе попытки изнасилования произошло что-то настораживающее?

– Нет, не в том смысле. На самом деле он не стал довершать начатое, не сумел совершить задуманное. Извращением можно считать лишь то, что жертве, Карен Йенсен, на тот момент стукнуло восемьдесят три года. Джейку Шами было двадцать четыре.

– Ха, разве это не современно?

– Изнасилование никогда не современно, Йеппе, независимо от возраста.

Сайдани вкрадчиво взглянула на него своим глубоким карим взглядом. Йеппе потупился.

– Но вот что действительно интересно: Джейк Шами после отбытия наказания дал это самое интервью для «Экстра Бледет», в котором утверждал, что на изнасилование его толкнул не кто иной, как Эрик Кинго. Кинго опроверг какое-либо отношение к этому событию, настаивая, что Джейк неуравновешен и болен. И все-таки мысль любопытная, правда?

Йеппе кивнул. Эрик Кинго в качестве наставника, пользующегося своими полномочиями на всю катушку. Эрик Кинго в качестве провокатора. Мог ли он толкнуть своего протеже на такой шаг, как изнасилование – или убийство? Возможно ли это?

– Проверь, где сейчас обретается Джейк Шами, и свяжись с ним, ладно?

Сайдани подняла вверх большой палец в знак одобрения, и Йеппе отправился в столовую, чтобы извлечь из автомата «Сникерс». В очередной раз кусая шоколадку, он положил в рот две толстые таблетки ибупрофена, захрустевшие на зубах вперемешку с арахисом, и плавно протолкнул их в пищевод. Он не собирался вечером являться к Анне разбитым и немощным.

Анна. Анна! Кровь струилась, как весенний ручей, когда Йеппе думал о ней. А он, в общем-то, думал о ней постоянно. Жизнь и впрямь может измениться за сутки, за час, за мгновение. Он предался фантазиям о воскресном бранче с Анной; смех, заигрывания и поцелуи, возвращение домой, он ставит на огонь кастрюлю с чили и, пока блюдо шипит на медленном огне, они занимаются сексом под душем. Он сошел с ума, он и сам прекрасно это знал. Он совсем ее не знает, к тому же она замужем, ну и так далее.

Но все же лучше быть сумасшедшим, чем подавленным. А вечером он будет целовать ее, проскользнет в ее плоть и представит, будто она принадлежит ему.

– Тогда было другое время, другая жизнь. Сегодня сложно даже представить себе, насколько все было иначе!

Эстер услышала свой голос далеким эхом, раскатившимся по комнате. Она увидела лица своих гостей, искаженные алкоголем, как и ее собственное, но открытые и заинтересованные. Бертиль сидел, положив подбородок на руку, и смотрел на нее своими большими глазами.

– Мне было семнадцать лет, он был чуть старше. Не имеет значения, кто он был такой, к тому же он был у меня не первым. Он убедил меня, что я не забеременею, если он вовремя выйдет из меня. И все-таки я забеременела. Стояла осень, и мне удавалось скрывать свое положение под свитерами и пальто вплоть до шестого месяца. Я считала, что могу избавиться от всего этого, если буду достаточно долго это игнорировать. Мой отец… Вы не представляете, как он разозлился. Взбесился. Разочаровался. Он бы убил этого мужчину, если бы узнал, кто это. Но я так никогда и не призналась.

Кажется, в этот момент Бертиль опрокинул бокал, поэтому им пришлось снимать скатерть и вытирать стол. И тогда же ушла Юлия?

– Тогда аборты еще не легализовали, но этот вариант мне и не подходил. Я хотела ребенка. Но это даже не обсуждалось. Ребенка должны были усыновить чужие люди, а мне навсегда, НАВСЕГДА было запрещено говорить о случившемся кому бы то ни было. Мне угрожали, орали на меня. В конце концов я подписала отказ. Когда отошли воды и я оказалась в родильном отделении больницы Фредериксберга, роды были в самом разгаре. Все прошло быстро. И болезненно. Я позвонила матери, но она сказала, что я должна справляться сама. Акушерка унесла ребенка, как только он родился. Я просила посмотреть на него, но мне сказали, что слишком поздно. Ребенка уже увезли. Потом мне дали какое-то успокоительное. Когда я вернулась из больницы домой, отец подарил мне золотые часы. Больше мы никогда не говорили на эту тему.

Она скользнула по собравшимся взглядом затуманенных выпивкой и слезами глаз. Редактор Дорте вытерла глаза салфеткой и сказала что-то очень милое и уместное, после чего все за столом с готовностью закивали. Франк подошел и схватил ее в охапку, словно после тридцати лет дружбы впервые по-настоящему ее понял. Эстер тут же пожалела о сказанном. Есть бремя, которое не становится легче, если поделиться им с другими. Поддержка окружающих не несет с собой прощения.

– Мне надо было попытаться настаивать, надо было бежать из дома. Я недостаточно боролась, – пробормотала она, но Бертиль уже поставил «Диско Инферно» и закричал, что довольно серьезных разговоров, пора перейти к танцам. В течение нескольких минут Эстер сидела, прикованная взглядом к верху кирпичного фасада. Когда она была ребенком, ее комната находилась как раз здесь. Один и тот же вид из окна на протяжении всей жизни. Родители умерли, люди въезжали и съезжали, но Эстер оставалась. Да, она уезжала, иногда на несколько месяцев, но никогда не бросала это жилище. Какая-то часть ее застыла на семнадцати годах и отказывалась двигаться с места. За все прошедшие годы она так ни разу и не увидела своего ребенка. Означало это, что ребенок ничего не знал о ее существовании или просто не желал с ней встречаться, неизвестно.

А она хотела встречи.

Быть может, она даже не хотела ничего иного, по крайней мере по-настоящему. В первые годы после родов она страдала от необъяснимых болей в груди, интенсивных и изнурительных, однако со временем они стихли. Других детей у нее не было. Ведь у нее уже был один ребенок. Что-то подсказывало ей, что, если бы ей позволили подержать его тот самый один-единственный раз, она бы никогда уже не отпустила его. Своего ребенка.

Эстер вышла в кухню и минуту вглядывалась в полупустой холодильник, потом включила электрический чайник и заварила свежий кофе в френч-прессе. Йеппе Кернер, кажется, убежден, что состоявшееся у нее в тот раз собрание имеет решающее значение в деле об убийстве, но каким образом? Как мог тот вечер если не спровоцировать, то по крайней мере запустить механизм, приведший к убийству Юлии? И Кристофера?

Если тем вечером кто-то должен был пересечься и сформировать святотатственный альянс, то эта мысль прям-таки смехотворна! Столь же смехотворна, как и та, что признание Эстер могло пробудить что-то кроме жалости в присутствовавших исповедниках.