Катрин Панколь – Желтоглазые крокодилы (страница 18)
Если деньги не будут улетучиваться так быстро, следующим летом на каникулы я смогу снять девочкам дом, покупать им ту одежду, которая им нравится, водить их в театры, на концерты… Хоть раз в неделю мы будем наряжаться и ужинать в ресторане! Я схожу в парикмахерскую, куплю себе красивое платье, Гортензия перестанет стыдиться меня…
Жозефина немного замечталась, но сразу опомнилась: ведь она обещала Ширли помочь отвезти пироги на свадьбу. Большой заказ. Кто-то должен держать коробки, чтобы пироги не рассыпались в машине, и остаться за рулем, если не удастся припарковаться.
Она аккуратно сложила листочки с вычислениями и счета, положила на место карандаш и красную шариковую ручку. Некоторое время сидела неподвижно, покусывая колпачок, потом встала, накинула пальто и направилась к Ширли.
Подруга ждала ее на площадке, переминаясь с ноги на ногу от нетерпения. Ее сын Гэри стоял в дверном проеме. Он махнул Жозефине рукой и закрыл дверь. Жозефина едва не вскрикнула от удивления, и Ширли это заметила.
– Что случилось? Ты увидела призрак?
– Нет, но Гэри… Я вдруг увидела в нем мужчину, того мужчину, каким он станет через несколько лет. До чего красив!
– Да, я знаю, женщины уже начинают обращать на него внимание.
– А он сам знает?
– Нет! И я не собираюсь ему об этом сообщать. Не хочу, чтобы он погруз в самолюбовании.
– Погряз в самолюбовании, Ширли, не погруз.
Ширли пожала плечами. На полу стояли коробки с горячими пирогами.
– Скажи… Его отец, наверное, был хорош собой?
– Отец его был одним из самых красивых мужчин на свете… Это было главным его достоинством.
Она нахмурила брови и махнула рукой, словно отгоняя неприятное воспоминание.
– Ну ладно… Что будем делать?
– Как скажешь… Ты у нас все знаешь, вот и решай.
Ширли тут же наметила план.
– Спускаемся вниз, ты стоишь с пирогами, я подгоняю машину, грузимся и едем. Вызывай лифт и держи дверь.
– А Гэри едет с нами?
– Нет. Заболел его учитель французского. Что-то он все время болеет. Вместо того чтобы учиться, парень валяется на диване и читает Ницше. У кого-то растут прыщавые балбесы, а у меня, видишь ли, интеллектуал! Пошли, теряем время на болтовню, move on[5]!
Жозефина молча повиновалась.
Через несколько минут коробки были погружены в машину, Жозефина села рядом, придерживая их рукой.
– Взгляни на карту, – велела Ширли, – мы можем как-то объехать авеню Бланки?
Жозефина взяла с пола план и стала его изучать.
– До чего ты медлительная, Жози!
– Это не я медлительная, это ты все время спешишь. Дай мне спокойно посмотреть.
– Ты права. Хорошо, что ты со мной поехала. Я должна спасибо тебе сказать, а не рявкать на тебя.
Вот за что я люблю эту женщину, подумала Жозефина, изучая карту. Если не права – всегда признает ошибку. Она предельно честна. Всегда и говорит, и делает то, что думает. Нет в ней ни лжи, ни фальши.
– Ты можешь проехать по улице Артуа, повернуть на Марешаль-Жофф, а там первый поворот направо, и ты попадаешь на улицу Клеман-Маро…
– Спасибо. Я должна была приехать туда к пяти, а тут они перезвонили и сказали, что надо быть в четыре, иначе я могу засунуть свои пироги куда мне угодно. Это важный клиент, он знает, что я буду его низкопоклонничать.
Когда Ширли волновалась, она делала ошибки, хотя в целом ее французский был безупречен.
– Общество издевается над людьми. Оно ворует у них время, единственную вещь, которой нет цены, которой каждый волен распоряжаться как хочет. Все устроено так, чтобы мы положили наши лучшие годы на алтарь экономики. И что же после этого нам остается, а? Годы более или менее мерзкой старости с ее вставными зубами и подгузниками! Есть в этом какая-то подлость, ну согласись!
– Наверное, ты права, но я не знаю, как это изменить. Тогда уж нужно менять все общество. Некоторые до нас пытались, и результаты были неутешительные. Если ты пошлешь куда подальше своего клиента, он найдет себе кого-нибудь еще, а ты потеряешь рынок сбыта своих пирогов.
– Да знаю, знаю… Я просто ворчу, потому что мне от этого легче! Выпускаю пар… А потом, можно же и помечтать.
Их подрезал какой-то мопед, Ширли выдала длинную тираду английских проклятий.
– Какое счастье, что Одри Хепберн разговаривала не так, как ты! Мне трудно было бы это перевести.
– Откуда ты знаешь? Может, она порой и облегчала душу крепким словцом. Просто этого не пишут в биографии, вот и все.
– Ну, она производит впечатление безупречно воспитанного человека. Ты обратила внимание, что все ее романы кончались замужеством?
– Опять же, так написано у тебя в книжке! На съемках «Сабрины» она крутила роман с Уильямом Холденом, а он был женат.
– Да, но в итоге она ему отказала. Он признался ей, что стерилизован, а она хотела кучу детей. Она была создана для этого. Для брака и детей…
Как и я, тихо добавила Жозефина.
– Да уж, после того, что она пережила в юности, ей только и грезился home, sweet home…[6]
– A-а! Ты тоже удивилась, да? Глядя на нее, никогда не подумаешь, что эта нежная, хрупкая девочка на такое способна.
Во время Второй мировой войны пятнадцатилетняя Одри Хепберн участвовала в голландском Сопротивлении. Она была связной, проносила важные донесения под стельками туфель. Однажды, когда она возвращалась с задания, ее задержали нацисты и с десятком других женщин повели в комендатуру. Ей удалось сбежать и спрятаться в подвале дома. В ее школьной сумке были только яблочный сок и кусок хлеба. Почти месяц она просидела в обществе голодных крыс, а на дворе уже стоял август 44-го, до освобождения страны оставалось два месяца. Полуживая от голода и страха, она как-то ночью вылезла из подвала и пробралась домой.
– А еще я обожаю историю про самую сексуальную женщину в мире, – сказала Жозефина.
– Что за история?
– После дебюта в Англии ее часто приглашали на вечеринки. А она была девушкой закомплексованной, стеснялась своих больших ног и маленькой груди. И придумала такую штуку: садилась в дальний угол и повторяла про себя: «Я самая желанная женщина в мире! Мужчины так и падают к моим ногам, мне остается только собирать их!» – повторяла, повторяла, и это срабатывало! К концу вечера вокруг нее так и роились мужчины!
– Надо и тебе попробовать.
– Мне?.. Ты что!
– Да, знаешь… ты чем-то похожа на Одри Хепберн.
– Хватит издеваться надо мной.
– Нет, правда! Осталось только сбросить лишние килограммы! У тебя уже есть большие ноги, маленькая грудь, огромные карие глаза и жидкие каштановые волосы.
– Вредина!
– Вовсе нет! Ты же меня знаешь: что думаю, то и говорю.
Жозефина чуть помялась, потом – очертя голову:
– Я приметила одного типа в библиотеке.
Она рассказала Ширли, как столкнулась с ним, уронила книги, расхохоталась, и как между ними сразу возникла некая связь.
– Каков он из себя?
– Похож на вечного студента… Носит шерстяное английское пальто с капюшоном. Такие пальто, как правило, носят вечные студенты.
– Или режиссер, который собирает материал, или кабинетный ученый, или историк, который пишет диссертацию о сестре Жанны д’Арк… Вариантов масса.
– Я впервые обратила внимание на какого-то мужчину с тех пор как… – Жозефина запнулась. Ей все еще трудно было говорить об уходе Антуана. Сглотнув, продолжила: – С тех пор, как ушел Антуан…
– А с тем парнем ты еще виделась?
– Один или два раза. Каждый раз он мне улыбался. Мы не можем поговорить в библиотеке, там это не принято, всем нужна тишина. Переговариваемся глазами. Он красивый, до чего же он красивый! И романтичный!
Они остановились на светофоре, Жозефина воспользовалась этим, чтоб достать из кармана карандаш и листок бумаги.
– Ты знаешь, Одри ведь еще снималась с Гэри Купером… У него какой-то странный английский.