Катрин Кюссе – Проблема с Джейн (страница 4)

— Очень мило, — произнес Бронзино, — но мне больше не хочется есть.

Она надела свой плащ, пока он пересчитывал сдачу. Счет он положил в свой бумажник. На улице Норман протянул ей руку.

— Было очень приятно. Можно как-нибудь повторить. Хочешь, чтобы я отвез тебя? Но сразу предупреждаю: моя машина далеко.

— Нет, все нормально. Я иду в библиотеку.

Он не стал настаивать. Застыв на тротуаре, Джейн смотрела, как он быстрым шагом уходил от нее. В воздухе похолодало. Она чувствовала, что ее начинает пробирать озноб. Четверть девятого, а впереди еще целый вечер. Что делать: идти готовиться к завтрашней лекции или съесть дюжину сливочных шариков, плавающих в меду? Однако вряд ли она избавится от тоски среди студентов, дремлющих в библиотечных кожаных креслах, или среди очкариков, засевших в кафе «Ромулус», чтобы забыть о своем одиночестве. Она медленно пошла к университетскому городку вдоль Центрального сквера, по дорожке, освещенной лучше, чем парк.

— У тебя не найдется монетки?

Хриплый голос, прозвучавший у самого уха Джейн, заставил ее отпрянуть в сторону. В темноте из-под капюшона черной спортивной куртки выглянуло лицо бродяги.

— У меня нет мелочи.

Она сошла с тротуара на проезжую часть.

— Ладно, спокойной ночи! И доброго здоровья!

От протяжного автомобильного гудка у Джейн подкосились ноги. Уже издалека, за пятьсот метров, машина начала вилять. Опустив стекло, водитель не скупился на оскорбления в ее адрес. В своем сером плаще Джейн была невидима в темноте, как и бродяга. Добежав до противоположного тротуара, она почувствовала, что у нее дрожат ноги. Подозрительные тени вырисовывались между деревьями парка. Джейн бросилась бежать. Крупная капля упала ей на нос. Потом еще одна, и еще, и вскоре полил дождь. Зонтик она забыла в «Жемчужине Бомбея». Слишком поздно возвращаться. А зонтик-то, кстати, был новый.

Джейн не могла прийти в себя. Вряд ли даже фотографии, сделанные в тот вечер каким-нибудь незнакомцем, столь же сильно потрясли бы ее. Этот рассказ был как удар ниже пояса. События девятилетней давности предстали перед ней настолько ярко, будто все произошло вчера, когда она возвратилась домой — более подавленная, чем промокшая.

Прелестная картинка! Страдалица, схватившаяся за живот на унитазе, особа, глупо поддакивающая каждому слову Бронзино, ни на минуту не забывающая о стоимости блюд! Наверное, автор этой рукописи приписывает ей Эдипов комплекс и сексуальность в анальной стадии.

Конечно же, это Бронзино. Никто, кроме него, не мог знать, что произошло в тот вечер. Нетрудно было представить, что случилось с Джейн, когда она исчезла почти на полчаса в начале ужина. Как и догадаться, что ей было неприятно оплачивать половину стоимости блюд.

Так вот почему он позвал ее вчера к себе в кабинет! Хотел узнать, не получила ли она его рукопись. Он показался ей каким-то странным, более взволнованным и более обходительным — таким она его ни разу не видела за все эти восемь лет. Но это было связано не с той ужасной новостью, которую он сообщил, а с бандеролью, ожидавшей ее дома.

Она встала и набрала номер Центра. Сработал автоответчик. Наверное, секретарша ушла на обед. В любом случае лучше сходить туда самой, чтобы увидеть Бронзино: по его лицу она поймет то, что по телефону он сумеет скрыть.

Джейн посмотрела в окно. Небо стало еще темнее, дождь усилился. Нет, она пойдет в Центр позже.

От плавания в бассейне у нее пробудился аппетит. Она приготовила себе вкусный диетический ужин. И теперь, укутавшись в роскошный велюровый халат, устроилась поудобнее на своем полосатом диване. За полтора года на его бело-бежевой обивке не появилось еще ни одного пятнышка. Она читала свой любимый роман «Красное и черное», когда зазвонил телефон. Джейн глянула на позолоченный будильник, стоявший на камине: полночь. В Чикаго Джош всегда ждал одиннадцати часов, чтобы воспользоваться льготным тарифом. Опершись на подлокотник, она подняла трубку.

— Алло?

— Это я.

Она была уверена, что он в конце концов позвонит.

— Я могу с тобой поговорить?

Его голос звучал драматически. Джейн догадалась, о чем пойдет речь. Она знала его наизусть.

— Да. И о чем?

— У меня появилась другая, — он замолчал. — Я непременно хотел тебе это сказать, так как не могу врать.

Его слова скорее рассердили, чем обидели ее.

— И кто это?

— Одна из моих бывших студенток. Ты не знаешь. Я встретил ее случайно на вернисаже три недели назад, как раз после нашего последнего телефонного разговора.

— Это длится уже три недели?

— Да. Мы переспали в тот самый вечер, когда познакомились.

Для Джейн не составило никакого труда представить ее себе: толстая девица с вьющимися волосами, одетая в мешковатое платье made in India, в шерстяных колготках и спортивных тапочках, вся увешанная дешевым серебром. Джош продолжал удрученным голосом:

— Я не думал, что это будет иметь продолжение. А переспал лишь потому, что хотел сбросить с себя отрицательную энергию после нашего с тобой разговора. Я и представить не мог, что это будет серьезно. А теперь кажется, я не могу без нее жить.

Он наивно полагал, что страдания его души — или плоти — кого-то интересовали.

— Что ты собираешься делать? — спросила Джейн.

— Не знаю. Думаю, это зависит от тебя.

— От меня?

— Ты ведь прекрасно знаешь, что я люблю тебя. И если наши отношения наладятся, я расстанусь со Стефани.

Это имя внезапно нарисовало в ее голове другой образ: невысокая, худощавая блондинка с косами, хихикающая при каждом слове Джоша. Возможно, он придумал всю эту историю, чтобы вынудить Джейн приехать к нему. Нет, мелодраматические нотки в его голосе были уж слишком правдоподобными. Она ответила сдержанно:

— Видишь ли, я страшно не люблю это «если». Можно подумать, ты меня шантажируешь. Послушай, уже половина первого ночи, я валюсь с ног, а завтра у меня лекция. И я как раз собиралась ложиться спать, когда ты позвонил. Обсудим все это на свежую голову.

Она оставалась очень спокойной и после того, как повесила трубку. Не хватало еще, чтобы какая-то студентка, в которую влюбился Джош, вызвала у нее приступ мигрени.

За все время их знакомства Джош удивил ее всего раз, когда, почти год назад, нагрянул к ней в Олд-Ньюпорт. Она позвонила ему после ужина с Бронзино, и ей с трудом удалось уговорить его приехать к ней. При расставании в Чикаго она повела себя с ним довольно грубо, и вот уже девять месяцев они не разговаривали. Но, как она и ожидала, Джош уступил и через две недели после ее звонка приехал к ней. Он ничуть не изменился: по-прежнему с взлохмаченной шевелюрой, он стоял в своей бесформенной черной куртке, из-под которой выглядывала старая майка с надписью Hard-Rock Cafe, но Джейн уже забыла, как выглядело лицо друга. Через три часа, когда они заканчивали ужинать, он еще больше удивил ее.

— Что с тобой произошло, Джейн?

— Что ты имеешь в виду?

— Ты только и говоришь, что о Девэйне, Бронзино, своей диссертации и печатных работах. Это что, и есть твоя жизнь?

Она уже собиралась возразить — мол, что жизнь ее, конечно же, более насыщенная, чем у бедного студента, как вдруг разрыдалась.

Джош провел ночь на диване в гостиной. Утром он захотел пойти на пляж. Наивный Джош: в самом Олд-Ньюпорте на берегу океана располагалась лишь промышленная зона. До пляжа нужно было добираться на машине. Однако уже через два часа они загорали в Вудмонт-парке. Все оказалось намного проще: семьдесят пять центов за билет в автобусе и полчаса езды. Джейн и не знала о существовании такого автобуса, потому что никто из ее университета не пользовался этим видом транспорта, предназначенным для бедных. Серый песок скорее напоминал пыль, и ни одна волна не тревожила гладь залива Лонг-Айленд. И все-таки это был океан: бескрайний голубой простор, сверкающий под лучами солнца.

А потом Джош принялся изливать свою душу… Он поблагодарил Джейн за резкие слова, которые она сказала ему перед отъездом из Чикаго: ему нужно было услышать правду-матку. В течение трех месяцев он работал днем и ночью: младшим научным сотрудником, экзаменатором, барменом и разносчиком пиццы. Он не притронулся к своей диссертации и не стал подавать документы на конкурс, а отправился в ноябре в Восточную Европу. В Берлине, куда он прилетел вечером того же дня, когда пала Берлинская стена, сотни тысяч людей пели и танцевали на ее обломках. Джейн, будучи реалисткой по натуре, смеялась в душе над его преувеличениями, но рассказ впечатлил ее и она заразилась его энтузиазмом. «Это История, Джейн. История с большой буквы». Когда-нибудь он расскажет об этом внукам.

Путешествия Джоша казались намного более увлекательными, чем ее жизнь в Девэйнском университете. Она представляла себе места с экзотическими названиями, слушала, как он с возмущением рассказывал о Румынии, расположенной на восточной окраине Европы и управляемой более сорока лет обезумевшим тираном. Чтобы построить дворец в свою честь и проложить к нему подъездную дорогу, этот деспот, страдающий манией величия, приказал стереть с лица земли в самом центре Бухареста три квартала, где находились дома семнадцатого и восемнадцатого веков, а также православные храмы, представлявшие собой историческую ценность. Требовалось не менее часа, чтобы обойти этот громадный дворец, где все внутреннее убранство было сделано из мрамора и золота. Елена Чаушеску, жена тирана, была настолько ограниченной, что потребовала и лепной орнамент изготовить из мрамора. «А из чего он обычно делается?» — спросила Джейн. Джош рассмеялся: «Ты шутишь? Из гипса, конечно!» Жители Бухареста ненавидели этот дворец, хотя Джошу он вовсе не показался уродливым — но такое мнение нужно было держать при себе, дабы не ссориться с румынами.