Катрин Кюссе – Хокни: жизнь в цвете (страница 9)

Они посетили Рим, провели неделю на пляже в Виареджо, а потом доехали до Кареннака – деревушки на юго-западе Франции, где Кас, его лондонский галерист, арендовал замок на берегу реки Дордонь. Он поселил Дэвида и Питера в великолепной комнате, уставленной старинной мебелью, с королевской кроватью. Патрик писал акварели, Питер делал снимки на навороченный фотоаппарат, который его тетя-стюардесса привезла ему из Японии, а Дэвид рисовал. Большего счастья нельзя было себе и представить. У него было все, что было для него важно: любовь, секс, дружба, хорошее вино и работа. В сентябре Питер улетел в Лос-Анджелес, потому что он, дорогой малыш, должен был успеть к занятиям в университете, а Дэвид вернулся в Лондон, «на зимние квартиры», чтобы подготовить выставку, которая должна была открыться в январе в галерее Касмина. В мастерской на Манчестер-стрит он написал большой портрет Патрика, закончив его как раз к вернисажу 19 января. По-прежнему не принимая себя всерьез, он придумал для выставки шутливое название: «Брызги, лужайка, две комнаты, два пятна, несколько подушек и раскрашенный стол» – то есть просто фактическое описание картин, которые он выставлял. Критики обожали его бассейны, современность его строгих геометрических форм, выполненных прямыми линиями, и свет, пронизывающий его работы: он поистине стал художником-певцом Калифорнии. Разумеется, этот успех радовал его, но значил так мало по сравнению с его почти физической болью из-за отсутствия любимого, что при первой же возможности он уехал в Нью-Йорк, где к нему присоединился Питер, которого он убедил прогулять занятия. Впервые они вдвоем колесили по Штатам с запада на восток на машине. Когда пять дней спустя они добрались до Лос-Анджелеса, Дэвид почувствовал, как его грудь наполняется соленым ветром Тихого океана: наконец он был дома.

Они переехали в новую квартиру, гораздо более приятную, чем жалкая студия на бульваре Пико: она была на последнем этаже, с окнами на море, и находилась рядом с домом, где Питер с осени снимал комнату. Теперь эту же комнату снял Дэвид, чтобы использовать под мастерскую. В пяти минутах ходьбы от них, в очаровательном доме в испанском стиле, жили его лучшие друзья Кристофер и Дон. По утрам, выходя на балкон, окутанный поднимающимся с моря туманом, они воображали, что стоят на палубе Queen Mary посреди Атлантического океана. У него возникла идея написать большой портрет Кристофера и Дона. Жанр портрета был не в моде: несомненно, его сочтут ретроградом. Но ему так захотелось – это и была свобода: не позволять себе ограничиваться какой-то одной идеей, идти наперекор ожиданиям других, своим привычкам и образу мыслей. Он не забыл отличный совет своего приятеля по Королевскому колледжу Рона Китая, с которым они часто виделись, так как Рон проводил семестр в Университете Беркли и приезжал навестить его в Лос-Анджелесе: «Тебе надо писать то, что важно самому».

Кристофер Ишервуд, писатель и сценарист, очень много значил для него. В Лос-Анджелесе это был его самый близкий друг, хотя Кристофер, родившийся в 1904 году, был гораздо старше него. Как и Дэвид, он был родом из Северной Англии (правда, выше по социальному происхождению) и выбрал местом жительства Калифорнию ровно по тем же причинам, что и Дэвид: он любил солнце и красивых парней и не переносил предрассудки, принятые у него на родине. Его спутнику жизни Дону – художнику одного с Дэвидом возраста – не было и восемнадцати лет, когда Кристофер в 1954 году встретил его на пляже в Санта-Монике. Дэвид был впечатлен их значительной разницей в возрасте и очарован историей их любви. Они были первой парой геев, состоявших в длительных отношениях, которая ему встретилась. Он желал себе только одного: состариться однажды с Питером так же, как Кристофер с Доном. Он не столько напишет их портрет, сколько изобразит свою мечту.

Несколько недель он рисовал, прорабатывая их лица. Они позировали в мастерской Дэвида, и всякий раз, когда он просил их расслабиться и забыть о его присутствии, Кристофер садился нога на ногу, положив ступню левой ноги на правое колено, и устремлял взгляд на Дона, а Дон в это время смотрел на Дэвида: так композиция картины родилась сама собой. После того как Дон на какое-то время уехал в Лондон, Дэвид продолжил писать одного Кристофера и виделся с ним каждый день. Кристофер рассказывал ему о событиях своей жизни или, вернее, своих жизней, так как их у него было несколько. Отказавшись от учебы в Кембридже, в двадцать лет он покинул Англию и жил в Берлине во времена Веймарской республики: там его страсть к одному немцу стала источником вдохновения для самого известного его романа «Прощай, Берлин». В 1939 году он эмигрировал в Соединенные Штаты вместе со своим другом, поэтом У. Х. Оденом, затем был то буддистом, то квакером, пока на пляже в Санта-Монике не встретил Дона и не обосновался в Калифорнии.

Дэвид не знал никого более свободного, чем Кристофер. Но однажды он увидел его подавленным: в этот день Дон сообщил, что откладывает свое возвращение из Лондона. Несмотря на то что он боялся потерять своего юного любовника, у которого была связь с другим мужчиной, Дэвиду он сказал лишь: «Не будь слишком большим собственником по отношению к своим друзьям, Дэвид. Предоставь им свободу». Дэвид был преисполнен сочувствия, но не видел, какое отношение это имеет к нему. Они с Питером испытывали только одно желание: быть вместе.

Портрет получился интимный и монументальный. На переднем плане стоял низкий столик, на котором Дэвид разместил несколько предметов: стопки книг, вазу с яблоками и бананами, составлявшими единственное теплое пятно на холсте, где царил голубой цвет, и сухой кукурузный початок, чья символическая форма казалась красноречивым намеком. Верхнюю часть полотна занимало большое окно, давая ощущение пространства, и Дэвид написал его закрытые внутренние ставни тем же бирюзово-голубым цветом, как и бассейнов, океана, калифорнийского неба. Во времена Королевского колледжа, когда Дэвид еще не видел Калифорнию, он выполнил небольшую живописную работу с изображением бегущего человека и голубого пятна в верхней части картины, которую он так и озаглавил: «Человек, бегущий навстречу голубому». И действительно, голубой – особенно насыщенный, яркий и глубокий, цвет Вермеера – был цветом, к которому хотелось бежать навстречу, как к морю. Геометрические линии стола, окна и больших плетеных кресел с резко очерченными углами, в которых сидели Кристофер и Дон, контрастировали с мягкостью человеческих фигур, занимавших, по сути, лишь малую часть пространства. Это был одновременно и натюрморт, и портрет, классическая и очень современная картина, раскрывающая зрителю заботливость Кристофера по отношению к Дону и глубину их связи.

Счастье было возможно. Дэвид испытывал его, просыпаясь рядом с любимым по утрам, устраиваясь перед мольбертом, чувствуя запах эвкалиптов после дождя, наполняя легкие ароматом жасмина и соленым ветром Тихого океана, встречая Питера вечером перед ужином. Счастье, вопреки тому, что утверждали романтики, не было несовместимо с творчеством, а творчество необязательно рождалось от недостатка, но также и от избытка. Решение переехать в Лос-Анджелес, принятое им пять лет назад, в те времена, когда он не водил машину, – абсурдное, с точки зрения его нью-йоркских друзей, – было лучшим поступком в его жизни.

Питер сильно скучал по Европе, в которую он просто влюбился в то лето, которое они провели в Англии, Франции и Италии. Он говорил, что родился не в том месте и не в то время. Ни на что не надеясь, он решился подать документы в Королевский колледж и в Слейд и попросил у Дэвида рекомендательное письмо. Когда ему отказали в Королевском колледже, Дэвид, который ожидал этого: в колледж принимали не более пяти-шести учеников в год, – был наготове, чтобы его утешить. Он даже взял на себя ответственность за это поражение: учитывая его скандальную репутацию, сказал он, письмо оказало Питеру медвежью услугу. Несколько дней спустя пришло еще одно письмо, на этот раз из Слейда. Питер пожал плечами и распечатал его, уже без особых ожиданий, и вытаращил глаза от удивления: его приняли.

Впервые их желания вступали в противоречие; они обнаружили друг в друге волю, которую нельзя было укротить любовью. Дэвид не имел ни малейшей охоты уезжать из Лос-Анджелеса и уж тем более возвращаться в Англию – страну ходячих мертвецов, где всем заправляет элита, где нет ни равенства, ни демократии и где нельзя заказать бокал вина после одиннадцати часов вечера, если только не платишь безумные деньги, чтобы быть членом какого-нибудь клуба. Раз уж они нашли на этой планете место, где были счастливы, зачем испытывать судьбу где-то еще? И что нового может узнать настоящий художник в художественной школе? Питер знал основы рисунка, у него был талант – ничего больше ему не требовалось. Они яростно и подолгу спорили, каждый оставаясь при своем мнении. Конечно, говорил Питер, художниками становятся не в учебных заведениях, но учеба помогает художникам в их карьере – и даже в их личной жизни! Разве не благодаря золотой медали Королевского колледжа они встретились? И диплом, который так мало значил для Дэвида, разве не служил ему визитной карточкой, когда он только начинал карьеру? Разве Касмин не нашел его в Королевском колледже? Учиться в Лондоне, в такой знаменитой школе, как Слейд, было уникальным шансом: разве Дэвид мог лишить этого шанса человека, о котором он говорил, что любит его? Они уедут только на время его учебы, на три-четыре года. И если в Англии они не будут счастливы, им достаточно будет всего лишь еще раз пересечь океан, чтобы снова оказаться в своем раю. Please, David, please. Его аргументы подкреплялись нежными и очень убедительными ласками. Дэвид уступил.