Катрин Кюссе – Хокни: жизнь в цвете (страница 6)
Когда он получил письмо от директора Королевского колледжа, где сообщалось, что его дипломная работа в стиле фовизма признана неудовлетворительной и что ему не может быть выдан диплом, он в ярости выругался, а затем расхохотался. Ведь он и правда сляпал выпускную работу на скорую руку, раз уж ее нужно было сдать. В любом случае Касмин не просил его показывать официальную бумажку. Так уж был устроен мир. С одной стороны, были чиновники, недалекие умы, скорые на суждение и осуждение, – те, кто боялся жить по-настоящему; а с другой – искусство, инстинкт, желание, свобода и вера в жизнь. Он был совершенно прав, когда смеялся над этими административными заморочками, потому что директор отделения живописи, горя желанием вручить золотую медаль своему лучшему ученику, но не имея возможности это сделать, пока Дэвид не получит диплом, заставил колледж пойти на попятную. Дэвид ничего не имел против медали: она производила впечатление на окружающих и очень обрадовала его родителей.
Когда один галерист, устраивавший коллективную выставку, попросил художников рассказать о том, что их вдохновляет, он написал: «Я пишу то, что хочу, когда хочу и где хочу».
Сюжетом картины могло стать все что угодно: стихотворение, вещь, попавшаяся ему на глаза, мысль, чувство, человек. Правда абсолютно все. Это и была свобода. Когда-то Дерек говорил, что ему нужно избавляться от образа клоуна, если он хочет, чтобы его работы воспринимали всерьез. Ну уж нет: можно было быть одновременно и клоуном, и серьезным художником!
В то лето, когда ему исполнилось двадцать шесть лет, он снова отправился – на этот раз на борту океанского лайнера Queen Elizabeth – в Нью-Йорк, чтобы закончить работу над гравюрами «Карьера мота» и повидаться с Джеффом – американцем, с которым он путешествовал по Италии предыдущим летом. Как-то вечером у Энди Уорхола, куда его затащил приятель, он повстречал упитанного типа с пухлыми щеками и бородой: это был хранитель современного искусства Метрополитен-музея, и он был самым веселым, самым живым, самым язвительным человеком из всех, кого он когда-либо встречал. Они снова увиделись на следующий день. Еще один еврей-гомосексуалист, разумеется, как и все его американские друзья. Он родился в Европе: Генри эмигрировал с родителями из Брюсселя в 1940 году, на последнем пароходе. Дэвид не испытывал к нему физического влечения, но такого мгновенного взаимопонимания у него ни с кем раньше не возникало. Они понимали друг друга с полуслова, заканчивали один за другого фразы и беспрерывно смеялись. Они были приблизительно одного возраста, любили одних и тех же поэтов, художников, одни и те же фильмы, книги, и обоих объединяла страсть к опере. По другую сторону Атлантического океана он нашел родственную душу.
По его возвращении в Лондон один молодой человек, который открыл торговлю эстампами, предложил ему сделку: он напечатает пятьдесят экземпляров серии «Карьера мота» из шестнадцати гравюр и будет продавать их по сто фунтов каждый, что в сумме составит пять тысяч фунтов. Это была самая большая сумма, которую когда-либо получал Дэвид или любой другой его знакомый художник. Изготовление серии эстампов стоило самое большее два-три фунта. Неужели найдутся люди, готовые платить за них по сто фунтов? Просто сумасшествие! Конечно, эта сумма достанется ему не целиком, потому что нужно будет отдать то, что причитается продавцу и еще Касмину. Но это были реальные цифры, и часть денег придется на его долю. Наконец-то он сможет установить душевую кабину в своей квартире в Ноттинг-Хилле, чтобы подолгу принимать душ с друзьями. Это было лишь начало: совсем скоро он будет выставляться в двух лондонских галереях, лондонская воскресная газета Sunday Times за счет редакции отправит его в Египет для подготовки альбома с зарисовками, а деньги, которые он выручит с продажи своих гравюр, позволят ему осуществить свою мечту: поехать в январе в Лос-Анджелес.
В его памяти внезапно всплыл директор Брэдфордской художественной школы, спрашивающий: «Вы что, живете на ренту?» Этот образ был тут же заслонен другим: пятнадцатилетнего мальчишки, дрожащего от страха и возбуждения, пока незнакомец мастурбирует его рукой в темном зале кинотеатра. С тех пор он проделал долгий путь.
II. Печаль живет три года
Перед ним промелькнул знак выезда из Шайенна; он направлялся в Лас-Вегас. После четырех дней беспрерывной езды за рулем, когда он останавливался лишь для ночевки в придорожных мотелях, начиналась последняя часть его путешествия. Он устал, но ему нравилось долгими часами мчаться на запад на своем «Триумфе» с откидным верхом, в задумчивости или бездумно, слушая музыку, преодолевая огромные пространства. На закате дня небо, подобно огромному холсту, расцвечивалось оранжевыми и розовыми красками – яркими и сияющими, как неоновые огни. Даже на пустых дорогах, где лишь изредка попадались одинокие грузовики, ограничение по скорости было девяносто. В конце концов, это был идеальный темп, чтобы любоваться лиловостью гор, розовостью неба и бескрайними просторами вокруг.
Это будет его третье место как преподавателя. Он больше не испытывал страха, как тогда, два года назад, по дороге в Айову, в конце июня 1964 года, когда он остановился у оптики, чтобы купить пару огромных очков в громоздкой роговой оправе. Очки делали его старше и придавали профессорский вид. Этот первый его опыт был кошмаром. Айова-Сити: какое обманчивое имя! Прибыв на место после двух дней пути, он проехал через пригород и снова оказался среди кукурузных полей: никакого «города» не было. Он редко изнывал от скуки так, как в течение этих шести недель. Когда в середине августа из Лондона явился Осси, он ждал его как мессию. Первым делом они устремились в Новый Орлеан, чтобы потом двигаться в сторону Сан-Франциско, осматривая знаменитые национальные парки. Вряд ли он когда-нибудь сможет забыть общежитие Ассоциации христианской молодежи, YMCA[16], на набережной Эмбаркадеро, где они ночевали в Сан-Франциско. Достаточно было отправиться среди ночи принимать душ в общую душевую комнату, как там мгновенно, как тени – только не бесплотные, а во всем торжестве плоти, – ангельским сонмом из спален возникали юноши, готовые немедленно предложить вам все, что вы пожелаете. В Айова-Сити такого рая не было и в помине. Впрочем, как и в Боулдере, в штате Колорадо, где Дэвид преподавал рисование летом 1965 года, хотя условия там были уже получше: великолепный горный пейзаж, к тому же он завел интрижку с одним очаровательным студентом. Но в столь красивом месте университет предоставил ему мастерскую без окон, даже без какого-нибудь крохотного слухового окна! Как следствие, он написал картину, где изобразил свое очень причудливое в
В UCLA – Калифорнийском университете в Лос-Анджелесе, – где его курс начинался в понедельник, все будет по-другому. Он представлял себе будущих учеников: высоких мускулистых серфингистов, загорелых блондинов, похожих на моделей из Physique Pictorial. Вот они удивятся, когда узнают, что профессор углубленного курса живописи так же молод и симпатичен, как они сами. Дэвид очень рассчитывал воспользоваться тем уважительным, без всякой иронии восхищением, с которым американские студенты относились к своим преподавателям. К тому же всех их приводил в восторг британский акцент; и тот самый акцент, что у него на родине выдавал его провинциальное и рабочее происхождение, здесь становился козырем, добавлявшим ему шарма.
Он слушал «Волшебную флейту» и подпевал в полный голос, глядя, как солнце садится за горизонт. После шести месяцев в Лондоне он ужасно соскучился по Городу Ангелов. Он стал его второй родиной.
Он уже не был тем наивным юношей, который высадился в Лос-Анджелесе в январе 1964 года, два с половиной года назад. Тогда на второй день после приезда он решил, что сможет покорить город на велосипеде, так как накануне на своих двоих ему удалось дойти только до автозаправки, в двух часах пешего хода от мотеля! Англичанина, который всю юность провел, разъезжая на велосипеде по холмам Йоркшира, расстояния не пугали. Он посмотрел по карте, что прямо от его мотеля на пляже в Санта-Монике идет длинный бульвар, ведущий в центр лос-анджелесского даунтауна, на площадь Першинг-сквер. Именно в этом месте происходило действие очень чувственного романа Джона Речи «Город ночи», породившего в нем тысячи эротических образов. Преисполненный энергии, он сел на новенький, купленный утром велосипед, но спустя время с некоторым удивлением понял, что бульвар все никак не заканчивается. Когда наконец в девять вечера он добрался до своей цели, площадь была пуста. Куда подевались моряки с проститутками из романа Речи? Дэвид выпил пива в пустом баре, а потом проделал тридцать километров обратного пути, на этот раз уже болезненно ощущая, как напрягаются его икроножные мышцы. На следующий день в ответ на его вопрос служащий мотеля воскликнул: «Даунтаун Лос-Анджелеса? Но туда же никто не ходит! Ночью там опасно!» Словом, он очень быстро понял то, что ему говорили в Нью-Йорке, когда он решил поехать в Лос-Анджелес: «Вы не водите машину? Вы ничего не сможете делать в Лос-Анджелесе, Дэвид. Поезжайте лучше в Сан-Франциско!»