Катрин Кюссе – Хокни: жизнь в цвете (страница 24)

Мо – его первый натурщик, бывший любовник, друг и помощник – умер в возрасте сорока семи лет, после того как снова стал злоупотреблять алкоголем, когда его бросила жена. Ник – первый его друг и первый галерист в Лос-Анджелесе – скончался в Нью-Йорке от СПИДа в пятьдесят один год, как и партнер Касмина в Лондоне, бывший близким другом и Дэвиду. Потом пришла очередь еще одного товарища, которому было всего тридцать восемь лет: он работал у Эммериха и благодаря своим многочисленным знакомствам собрал миллион долларов на помощь больным СПИДом. Ряды служителей искусства редели. Когда Дэвид теперь садился в самолет – это значило, что он летит на похороны. Церкви, синагоги и кладбища стали местом встречи для тех, кто еще остался. Умерло так много близких друзей, что уже не было сил плакать. Генри, которому стоило немалых душевных сил видеть вокруг себя столько жертв СПИДа, эта болезнь, слава богу, обошла стороной. Но Иэн однажды вечером объявил ему, что у него положительный тест на ВИЧ. Дэвид крепко обнял его и постарался взять себя в руки, чтобы не разрыдаться.

«ВИЧ-положительный – это не значит больной. Ты молод, Иэн. С тобой ничего не случится. Ученые найдут вакцину».

Что еще можно было сказать? Нужно было только надеяться.

Среди всех этих бесконечных потерь в его жизнь вошел новый человек. Дэвид познакомился с Джоном несколько лет назад, когда тому только-только исполнилось двадцать, у одного из его друзей в Лондоне, и пригласил его к себе в Калифорнию. Год спустя Джон приезжал к нему в гости вместе со своим приятелем. Некоторое время назад молодой человек, повар по профессии, написал ему, прося устроить его на работу. Он явился в Лос-Анджелес, и Дэвид мало-помалу оказался под чарами двадцатитрехлетнего высокого красавца-англичанина, веселого и чувственного, готовившего лучший фиш-энд-чипс[35], какой бывает в мире, и любившего все возможные удовольствия: еду, сигареты, наркотики, алкоголь, секс и плавание. Джон примирил его с его собственным телом. Он принес с собой невероятную жизненную энергию, в которой Дэвид, в его пятьдесят два года, нуждался как никогда. Он больше не был один. Рядом был мужчина, с которым он говорил, смеялся, садился за стол, занимался любовью. И какой мужчина! Когда он впервые увидел бронзовый торс своего любовника, его мускулистые плечи, руки, бедра, достойные статуй Микеланджело, он не мог поверить своей удаче. Было очевидно, что так ему везет в последний раз.

Они жили с Джоном уже год, когда как-то вечером он почувствовал невероятную усталость. Он встал с дивана, чтобы пойти спать, и на лестнице потерял сознание. Джону с невероятными усилиями удалось поднять его, и он сразу же повез его в больницу. У него был инфаркт. Если бы он был дома один, он бы умер. Его спасло быстрое вмешательство врачей и стентирование коронарных сосудов сердца.

Когда он вышел из больницы, врачи рекомендовали ему полный покой. Он не должен был работать.

Это звучало как плохая шутка.

Близкие ему люди умирали от несчастных случаев, от старости, от алкоголизма, от рака, от СПИДа. Его же союзником в борьбе против смерти всегда была работа, которая теперь чуть не убила.

Она убила его. Смерть не победить. В сражении с ней он проиграл. Что-то в нем дрогнуло. Когда он вернулся домой после операции, почувствовал себя другим. Как будто отрешенным. Он больше не испытывал необходимости бороться, выигрывать, убеждать весь мир в чем бы то ни было. Может быть, он слишком многого хотел.

За два года до этого он купил у моря, в Малибу, небольшой дом, построенный в 30-е годы: Иэн случайно наткнулся на него рядом с пляжем, где собакам разрешалось свободно бегать. Это строение раньше принадлежало одному художнику, и в нем была мастерская – самая маленькая из всех, в каких Дэвиду доводилось работалось, – но он чувствовал себя в ней хорошо. Он установил в доме беговую дорожку, чтобы, следуя рекомендациям врачей, обеспечивать себе физическую нагрузку, гулял каждый день по пляжу со своими собаками, изменил режим дня и ел диетические блюда, которые ему готовил Джон. Что касается самого Джона, то он внезапно взял на себя почти отцовскую роль по отношению к своему любовнику, бывшему гораздо старше него. В больнице, только открыв глаза после операции, Дэвид первым делом позвонил Грегори, который тут же примчался к нему. Они помирились, и Грегори снова начал работать вместе с ним. Такова была жизнь: она забирала и возвращала. В своей мастерской в Малибу Дэвид писал маленькие пейзажи из головы, на которые его вдохновляли волны на море, видневшемся из окна, и музыка оперы «Женщина без тени» Рихарда Штрауса, декорации к которой он должен был выполнить с помощью Грегори. Впервые в жизни он не стал давать название каждой из этих двадцати четырех картин, а назвал их «VN Paintings» от “very new”, то есть “очень новая живопись”. Были ли они реальными или абстрактными? Но разве это было важно? Различие между абстрактным и фигуративным искусством существовало лишь на Западе.

Возвращаясь на машине из Чикаго, куда он ездил в сопровождении Джона, двух своих собак и двух помощников, чтобы присутствовать на премьере «Турандот», одну из ночевок они провели в Долине монументов[36]; спали прямо в минивэне. Дэвид встал очень рано, чтобы сфотографировать восход солнца. Поднималась буря, над горизонтом висели большие черные тучи. С появлением первых лучей солнца казалось, будто скалистые вершины покрыты расплавленным золотом. Небо разрезала молния, и на нем показалась великолепная радуга. Дэвид даже не удивился бы, увидев вдруг Моисея, обращающегося с гневной проповедью к народу с вершины горы. Запредельная красота этого восхода заставила его забыть все трудности предыдущих дней: когда их минивэн сломался посреди пустыни и непрекращающийся лай двух такс в замкнутом пространстве салона практически свел с ума его помощников. Эта красота искупала все. Все ссоры, все проблемы. Даже смерть.

Тони Ричардсон, его друг, у которого он когда-то проводил восхитительные летние каникулы в доме на юге Франции и дружеские, почти семейные вечера в Лос-Анджелесе, умер в Париже от СПИДа в возрасте шестидесяти четырех лет. Что касается Генри, то как-то вечером он позвонил ему: голос его был непривычно серьезным. По иронии судьбы в его случае речь шла не о СПИДе, а о раке поджелудочной железы, как у Кристофера. Все произошло очень быстро, за несколько месяцев. Когда наступил конец, Дэвид был рядом, сидя у постели друга и рисуя его вплоть до последнего момента. Генри было пятьдесят девять лет – всего на два года больше, чем Дэвиду, – но он выглядел так, как будто ему было девяносто. Его когда-то пухлые щеки ввалились, лицо было изможденным. Но зато ум сохранял прежнюю живость. И его тщеславие тоже никуда не делось. «Нарисуй меня», – сказал он Дэвиду умирающим голосом.

Генри был его лучшим другом с тех самых пор, как они познакомились у Энди Уорхола в 1963 году, тридцать один год назад. Когда они вместе оказывались в одном городе, тут же шли в Оперу. Генри был тем другом, который знал каждого человека, так или иначе связанного с Дэвидом, и любое событие его жизни, который принимал участие в создании всех его работ, с которым он каждый день говорил по телефону, который был рядом, когда умерли его отец, Байрон, Джо, Кристофер и все остальные; он был тем другом, который всегда давал ему дельные советы и не стеснялся говорить ему правду в глаза, какой бы горькой она ни была. За три десятка лет они поссорились по-настоящему только один раз, а после того как помирились, их дружба стала еще крепче, чем раньше. Они вместе смеялись, хохотали до слез в Нью-Йорке, Лондоне, Лос-Анджелесе, на Корсике, в Париже, Берлине, Лукке, на Мартас-Винъярд[37], Файр-Айленд, Аляске… Дэвид прыскал от смеха всякий раз, вспоминая тот далекий день в Лондоне, когда он повел Генри ужинать к одной старой глухой коллекционерше, чья мать была близкой подругой Оскара Уайльда и приютила писателя-гомосексуалиста у себя, после того как он вышел из тюрьмы в 1897 году. Они позвонили в дверь, и, когда пожилая дама открыла им, Генри повернулся к Дэвиду и проорал во весь голос: «Так, значит, Оскар Уайльд был ее матерью, я правильно понял?» Дэвид согнулся пополам от смеха, не в состоянии объяснить пожилой даме причину своего внезапного веселья. Без Генри мир теперь навсегда станет гораздо печальнее.

Он написал серию картин небольшого размера, изображавших цветы и лица его еще живущих друзей. Выставка, которую он назвал «Цветы, лица, пространства» (кто другой, кроме него, осмелился бы писать и показывать публике цветы?), открылась в Лондоне уже в новой галерее, потому что Касмин после смерти партнера забросил свою деятельность галериста. «Его дела совсем плохи», – восклицали художественные критики.

Пляска смерти продолжалась. Осси был зарезан у себя в квартире бывшим любовником. Джонатан Сильвер, его близкий друг и земляк из Брэдфорда, который после смерти Генри занял его место в их с Дэвидом привычном ритуале ежедневных разговоров по телефону, узнал, что у него рак поджелудочной железы и ему осталось жить всего несколько месяцев. Эта болезнь, уже убившая Кристофера и Генри, была словно каким-то проклятием: Джонатану было всего сорок восемь лет.