Катерина Снежинская – Три правила ангела (страница 14)

– У вас с ним был… роман? – робко уточнила Ленка.

Ей и вправду стало жутко любопытно.

– Что ты, какой там роман! – снова махнула рукой старушка, отворачиваясь к окну. – Просто я с ним кокетничала. Ну так, чтобы себя и мужа в тонусе держать. Потом поняла, что возненавидела эти их поездки в горы вдвое сильнее. Сначала-то боялась за одного, а теперь за двоих. Дальше больше, больше – веселее. Иной раз он так смотрел, у меня земля из-под ног уходила, честное слово, Лена. И, знаете, так жутко и возбуждающе разом: вдруг кто-то заметит, вдруг Алексей увидит?

– Ну да, они же друзья…

– Дело не только в этом. Юлий с моим мужем вместе вверх пошли. По хозяйственно-административной части. Потом Алексея перевели в химпром. То есть в министерство химической промышленности, было у нас и такое. Илюша в здравоохранение подался. У него, между прочим, и сейчас фабрики какие-то, лекарства делают. Не свечной заводик, конечно, но тоже вполне прилично. Да и сам товарищ Сапунов… Ой, простите, господин Сапунов то ли депутат, то ли сенатор, то ли ещё какой-то выдвиженец. Всё как положено, один раз выдвинули, и с тех пор никак обратно задвинуть не могут. – Элиза усмехнулась. – Так о чём это я? – спросила и сама же себе ответила. – О любви, вестимо. Понимаете, Лена, в те времена нам о романе даже подумать было страшно. Узнай об этом кто, мигом бы в парткомы-месткомы настучали. А это значит разбирательство и позор на всю вселенную. И даже, возможно, партбилет отнимут и всё, и конец карьере, если вообще в истопники пинком под зад не вышибут. За «аморалку», то есть за аморальное поведение, имелась такая статья. Родной партии вместе с не менее родным правительством было очень любопытно, кто с кем спит, как часто и в каких позах.

– Так это и сейчас всем интересно.

– Это всегда всем интересно, только нынче за шалости должности не лишают, даже если ты иностранный президент и заигрался на саксофоне с секретаршей. – Про саксофон Ленка не поняла. Но переспрашивать не стала. – А лишение должности – это значит никаких спецраспределителей вместе с финским сервелатом, чешскими люстрами и французскими духами. Никаких квартир улучшенной планировки и путёвок в Болгарию, а то и куда-нибудь в капстраны[3]. Короче говоря, лишение всех благ и полное отлучение от рая. Алексей бы мне этого не простил. Да я и сама себе этого не простила. Тогда казалось, что любовь того не стоит.

– А сейчас?

– А сейчас не кажется, сейчас я в этом уверена. К тому же, такой повод пострадать, взбодрить нервы. Всё жить веселее.

– И вы никогда?..

– Вас, как партию с правительством, интересует наша половая жизнь? – снова усмехнулась Элиза. – Не смущайтесь, Лена, любопытство вполне естественное, да я и сама собиралась добавить перчику. Случалось у нас с Юликом, грешна, но не каюсь. Ни тогда, ни тем более теперь. Хотя и не часто это было. Но дивную неделю в Сухуми я буду на смертном одре вспоминать. Честно-честно, вот вознесусь, встретит меня у врат апостол Пётр, я ему так и скажу: «Уважаемый апостол, или отправляй меня назад в Сухуми или я пошла в ад чертям нервы мотать, потому как рай у вас неправильный».

Элиза замолчала, глядя в окно.

– А что было в Сухуми? – открыть рот Ленка решилась только минуты через две.

– Много солнца, любви и вина, – не сразу ответила хозяйка. – Преимущественно вина. Тогда мы почти решились послать всё к чёртовой матери. Но… Но я обнаружила, что беременна Максом и к этому Юлий ни руку, ни другие части тела приложить никак не мог. В общем-то, на этом всё и закончилось. Мужу изменять мне совесть позволяла, а вот сыну нет. Я ведь настоящая стопроцентная еврейская мамаша из анекдотов. Для меня ребёнок даже не свет в окошке, а единственный смысл существования. И никакая любовь, никакие мужики никогда не могли бы заставить меня сделать что-то, способное хоть на ноготок ему навредить. Вот такая история любви. Романтично?

Ленка промолчала. Ну не спорить же с Элизой! Хотя, конечно, та была в корне не права. Если так-то любишь, чтоб годами, чтоб «земля из-под ног уходила», то не плевать ли на всё остальное? Да и ребёнку всё можно объяснить, это она уж точно знала.

[1] Мессер – от «мессенджер», система мгновенного обмена сообщениями, например WhatsApp, Telegram, Skype

[2] Иск. «Noblesse oblige» (фр.) – расхожая фраза, означающая «положение обязывает». Дословно: «Дворянское происхождение обязывает».

[3] Капстрана – капиталистическая страна, то есть не принадлежащая социалистическому лагерю.

Глава 5

В бессонных ночах всё-таки есть и своя прелесть, и польза. Ведь только утром с недосыпа человек по-настоящему может прочувствовать на что способен. Вернее, на что способна его голова и каких границ дичи может достичь собственная фантазия, особенно спаренная с генератором идей, почему-то наиболее плодотворно работающим часа так в четыре после полуночи. Хотя и это не совсем верно, как известно, у дичи границ не существует, а, значит, и достигать нечего.

Готовя для дядюшки утреннюю овсянку – из пакетика, обогащённую минералами, бактериями, трухой, выдаваемой за «живые ягоды», и рекламой – Ленка тихо поражалась себе, любимой. Ведь действительно собиралась позвонить Элизе Анатольевне, только не смогла придумать, как это дело обстряпать поделикатнее. Вариантов было три: позвонить, но ничего не говорить; позвонить и сделать вид, что номером ошиблась; позвонить и попросить к телефону, ну, скажем, Люсю. Или Изабеллу, чем она хуже Люси? Смысл-то в том, чтобы хозяйкин голос послушать, уж больно неважно выглядела Элиза вчера после банкета – и расстроенной, и уставшей, и даже приболевшей. А, главное, старушка ей, Ленке то есть, остаться не позволила и строго-настрого запретила дёргать Макса, Махрутку, скорую помощь и все остальные спецслужбы скопом.

Да, беспокойство за хозяйку дело, наверное, хорошее, даже местами благородное, но будить пожилую женщину, чтобы справиться о её самочувствие – дело такое, сомнительное. Кто угодно больным сделается, если в три ночи ему будут в трубку дышать или попросят Люсю поискать. Хотя, конечно, отозваться могла не сама Элиза Анатольевна, а вовсе даже Макс. Это при условии, конечно, что он у матери ночевал, а не у всяких там…

А интересно всё же, где он ночевал? И с кем.

Хорошо, что она так и не позвонила.

Может, это сейчас сделать? Конечно, придумав что-нибудь поумнее Люси с Изабеллой, например, спросить, не нужно ли хозяйке чего. А что, вдруг на самом деле что-нибудь понадобится? Яблок там или стиральный порошок закончился? Правда, Элиза Анатольевна даже, кажется, не знала, где он в её доме хранится. Но Макс-то должен знать! Ну, или может знать. В конце концов, за спрос денег не берут. Конечно, даже если он трубку возьмёт, то ничего это не значит, мог по дороге на работу заскочить, проведать.

Нет, Ленку, конечно, не сильно волновало, где он там ночует, не её это дело. Просто непорядочно так поступать: сбросил мать на совершенно постороннего – ну ладно, почти постороннего – человека, а сам ускакал… всяких дур валять! Разве так можно? С какой стороны не посмотри, а никак нельзя!

– Елена, что ты делаешь? – ворчливый голос дядюшки вломился в тяжкую задумчивость с деликатностью пьяного громилы, заставив вздрогнуть. – Это уже не каша, это кисель. Никакой пользы теперь в ней нет.

– Ой, прости, пожалуйста, – всполошилась Ленка, безрезультатно и запоздало пытаясь спрятать от родственника миску с чем-то сильно смахивающим на клейстер. – Я сейчас другую сделаю, ты посиди.

– Другую она сделает! – возмутился Михал Сергеич. – А о деньгах ты подумала? Если вот так запросто продукты переводить, то недолго и на паперти оказаться, никакой пенсии не хватит. Ведь теперешнее, с позволение сказать, государство не желает нести ответственность…

Ленка, снова отключившись, только кивала, как цирковая лошадь. Государство вместе с его ответственностью – или безответственностью? – её не интересовало совершенно, про него дядя давно и ни один раз всё подробно растолковал. А интересовало Старообрядцеву… Нет, это тоже не интересовало, потому как не её дело. Вот накрепко, просто железобетонно: не её.

– Елена!

– Я слушаю, слушаю.

– Слушаешь, да не слышишь, – дядюшка сурово сдвинул очки на кончик носа. – Ты вчера опять явилась ночью. Как я должен это понимать?

– Да эти ревизии просто замучили совсем. Ничего не сходится, опять целую коробку потеряли и… – Ленка сунула голову в холодильник, как страус в песок. К сожалению, внутри ничего нужного не обнаружилось. Хотя вот можно полочку протереть, кажется, на неё молоко пролилось. – Новый же год на носу, надо всё посчитать. Нас, наверное, заставят ещё…

– Мне доложили, что ты завела какую-то странную дружбу с этой тунеядкой Петровой из третьего подъезда. Это правда?

– Дядюшка, она никакая не тунеядка, а просто пенсионерка, – промямлила Ленка, не спеша выбираться из холодильника.

– Пенсионерка?! – Михал Сергеич аж задохнулся от возмущения. – Пенсионер – это человек, всю жизнь честно служивший своей стране и трудовому народу, который и отправил его на законный отдых. А это рвачи, дельцы, кровопийцы! Скажи, может ли гражданин с чистой совестью подарить своему сыночку целый химический комбинат? Я тебе отвечу: не может!