Катерина Снежинская – Дитя Ее Высочества (страница 33)

— …! — прокомментировал ворон и захохотал — тем самым, безумным смехом.

Ведьма приструнила птицу поистине королевским жестом руки. Подчиняясь ему, охальник заткнулся так резко, словно ей кляп в рот сунули. И недоуменно переступила по своей жердочке лапами.

— Ваше высочество, — сказала женщина, для порядка снова выдержав паузу. — Во-первых, я не ярморочный фокусник, чтобы вам доказывать свои способности. Во-вторых, я вас сюда не звала — вы пришли по собственной воле. И, в-третьих, вряд ли вас порадуют тайны, открытые перед вашим братом. А ведь я могу рассказать, и до скольки лет вы постель мочили. И что вас заставляло с таким упорством изучать фехтование. И какую встречу вы до сих пор в сердце храните. И почему носите только черное…

— Довольно! — вдруг приказал принц, да еще и голос повысил.

— А черное-то почему? — высунулся из-за спины Его Высочества неугомонный и не в меру любопытный герцог.

— Он об этом не раз сам говорил, — спокойно, словно и не слышала высочайшего окрика, поведала дама. — Его Высочество действительно считает свое рождение началом траура. Полагая себя проклятым. И более того, несущим это проклятье…

— Я. Сказал. Довольно! — раздельно, по словам, произнес Дарин.

Ворон заполошно захлопал крыльями. Герцог вмиг растерял все свое, Отцом слишком щедро отмеренное, любопытство. А ведьма опять решила помолчать.

— Может быть, вы, все же, присядете? — поинтересовалась она, в конце концов?

Не знаю, дружочек, кого это удивило больше: юного красавца, таинственную даму или ворона. Но принц, отодвинув кресло от стола, действительно сел.

Молчание, нарушаемое лишь потрескиванием масляных светильников, да цокотом коготков ворона, затянулось. Нет, само по себе оно нисколько не противоречило ни царящей в комнате атмосфере таинственности, ни стилю ведущегося до этого момента разговора. Но, в целом, эта тишина действовала на герцога угнетающе.

Блондин повозился на своем сиденье, попеременно поглядывая то на ведьму, то на брата. На птицу он, к сожалению, посмотреть не мог, так как ворон оказался за их спинами. А от первых двух ответов, что делать дальше, красавец так и не получил. Дама, как ни в чем не бывало, безмятежно оглаживала свой шар. Дарин мрачно молчал, видимо, найдя на полу что-то стоящее его внимания. Потому что глаз он не поднимал.

Далан вздохнул и почесал кончик носа. Поерзал, растрепал пятерней челку и вздохнул еще раз. Повозился, дернул себя за мочку уха, почесал бровь, вздохнул. Приведение, неожиданно шагнувшее из стены, произвело бы на присутствующих гораздо большее впечатление.

И тогда герцог решился.

— Понимаете ли, уважаемая госпожа… — начал он.

Но договорить ему не дали. Дарин вдруг очнулся от своей задумчивости и крайне мрачно глянул на брата.

— Разве я просил о помощи? — поинтересовался он в своей лучшей манере.

То есть так, что несчастный красавец моментально пожалел о не откушенном предусмотрительно языке. И поклялся больше никогда не лезть вперед принца. Впрочем, такие клятвы для него стали почти привычными.

— Ваше высочество, я могу находиться в столь блестящем обществе хоть сутки напролет, — неожиданно жеманным голосом первой красавицы двора вступилась за блондина ведьма. — Но ночь не бесконечна. А ворожить я могу только при Луне.

— Да, нас предупреждали, — неохотно отозвался принц. — Мне необходимо разыскать ребенка. Что для этого вам может потребоваться?

Герцог, нервно теребящий собственное ухо, дернул его так, что едва не оторвал. Вопрос брата не ассоциировался у него не с понятием конспирации, ни с тем, что они, вроде как, искали повитуху. Ну, или ее сына. Блондин счел, что ведьма сумела поразить Дарина так, что ему мозги отказали. А, может, и порчу какую наслала. Кто этих чудодеев разберет?

Но и возражать принцу, особенно когда он находился в таком настроении, было опасно. Поэтому блондин не нашел ничего умнее, как только отодвинуться подальше вместе со своим креслом и от брата, и от стола. Маневр ему удался, хотя ножки мебели проехались по полу с ушераздирающим скрежетом, а ворон обматерил со своего насеста неуклюжего герцога, который чуть не сшиб птичью подставку.

Ни ведьма, ни Его Высочество, занятые созерцанием друг друга, на демарш красавца не обратили ни малейшего внимания.

Несчастный блондин даже за руку себя ущипнул, дабы убедиться в собственном существовании. Получилось весьма больно. Поэтому юному красавчику не осталось ничего другого, кроме как скучать и ждать, пока остальные наиграются в «гляделки».

— Интересно, если я скажу, что мне нужен труп младенца, умершего не своей смертью, и кровь пяти девственниц, что вы ответите?

— Что вы заговариваете мне зубы, — ответил принц, кажется, пытаясь проделать взглядом в ведьме дырку.

— Почему-то я так и подумала, — не без сожаления ответила таинственная дама. — Хотя было бы забавно понаблюдать, как вы выполняете подобные условия.

— Подобные условия я обычно выполняю молча. Без молитв, песнопений и прочего выражения эмоций, — заверил ее Дарин, явно начиная раздражаться.

— И это я предвидела. Мне нужна вещь, которая близко соприкасалась с родителем ребенка. Желательно с матерью. У нее с дитя связь сильнее. Было бы неплохо получить клок волос, кровь, слюну или мочу этой женщины.

Замученный герцог брезгливо икнул, прикрывая рот рукой, чтобы обед не вздумал от него удрать. И с грустью вспомнил, что он сегодня вообще не обедал. И не ужинал.

— Но можно обойтись украшением, которое она долго носила. Или нижним бельем.

Его Высочество ничего не ответил, снова разглядывая пол. Но теперь его мрачность носила чуть другую окраску. Далан готов был спорить, что его брат в данный момент что-то очень тщательно обдумывал. Точнее, даже на что-то решался. И, судя по недовольному, вскользь брошенному взгляду, мешало ему решиться именно присутствие младшенького.

Под белокурыми локонами герцога зароились нехорошие подозрения. Вряд ли принц, при всей его эксцентричности, мог носить с собой части Лареллы. В крайнем случае — голову или сердце горячо любимой супруги в изящном ларце. Но, насколько красавчик знал, Ее Высочество, находясь в добром здравии, возносила молитвы Матери.

Украшений, которые бы принцесса носила постоянно, Далан на ней тоже не приметил. И тут неопределенные, не оформившиеся мысли герцога обрели вполне устойчивый образ страшной догадки. Представив, как его мрачный брат вытаскивает из-за пазухи корсет, а то и панталоны дражайшей супруги, бедный красавчик едва не скончался.

Воображение у него было богатое, а нрав — легкий. И сдержаться, чтобы не захохотать во все горло, в подобной ситуации было совсем непросто. Но и даже улыбки герцог позволить себе не мог. Потому что брат, заметив ее, тут же выяснил бы причину веселья. И жизненный путь юного Далана на этом и оборвался бы.

Поэтому герцог просто прикрылся ладонью, делая вид, что тщательно маскирует зевок. И поблагодарил брата-короля за невольно подсказанный им жест, который спас младшенькому жизнь.

А тем временем, пока белокурый герцог сражался с собой, Дарин на что-то решился. Бросив на блондина еще один угрожающий взгляд, он достал из кармана… Нет, не корсет, к сожалению. И даже не панталоны. Всего лишь подвязку. Но и этого хватило.

Далан, как не крепился, как не стискивал зубы и кусал губы, все же не выдержал и расхохотался. До слез. К счастью, веселье столь одолело его, что он так и не смог спросить, где братец хранит срезанный локон возлюбленной. Как прячет ее портретик, вздыхая над ним темными ночами. И что он делает с надушенной подвязкой.

И хорошо, что он не смог поинтересоваться всеми этими, несомненно, любопытными вещами. А то Дарина чувство юмора покинуло окончательно.

Глава 11

О том, куда может завести месть и о любовных обманах, приводящих к серьёзным последствиям

«Какая же я все-таки противоречивая! Порой мне себя сложно понять», — грустно вздохнула юная принцесса, выворачивая ночную вазу на голову служанки.

Слышал ли ты когда-нибудь, дружок, что нынешние люди не могут чувствовать также остро, как наши предки? Конечно, слышал. И в этом утверждении очень много правды. В те стародавние времена умели жить, не то, что сейчас. Прекрасные дамы и благородные кавалеры минувших эпох жили без оглядки на скучные и рутинные правила. Каждый их поступок искрился фейерверком, фонтаном эмоций!

Мстя врагу, они погружались в расплату, как в пучину. Порой теряя голову в прямом, а вовсе не переносном смысле этого слова. Но увлечённость не мешала им строить поистине тонкие, как дорогое вино или духи возлюбленной, интриги. Их удары казались уколами шпаги, а не размахом дубины пахнущего истлевшей бумагой судопроизводства. Какие ходы они изобретали, как хитроумны повороты их утончённой мысли! Нам никогда не разобраться в этих хитросплетениях. И не насладиться дивным букетом истинной мести.

Но ведь и любили они с такой же страстью и искушённостью! Что наши письма и тайные признания? Знаешь ли ты, мой юный друг, что раньше у любви существовал свой язык? О нет, он обходился без слов и ему не требовались словари. Это был язык взглядов, жестов. А один единственный цветок рассказывал о чувствах больше, чем целая поэма.

Как жаль, что мы утеряли столь тонкое искусство. Поэтому и отношения наши утратили остроту, браки — надёжность, а любовь — чувственность. Теперь мы можем только вспоминать об истинных страстях, которыми жили наши герои.