Катерина Снежинская – Дитя Ее Высочества (страница 20)

Горожанам не найти было более яркого и возвышенного примера для благочестия. И при виде своего правителя, они без принуждения опускались на колени, осеняя себя святыми знамениями. Наверное, еще никогда Отцу и Матери не поступало столько искренних прошений об отпущении грехов, как в этот день.

Юные супруги превзошли сами себя. И если Ее Высочество, обряженная во власяницу, еще более чем обычно, напоминала ангела, то Его Высочество своим видом поражал. Вероятно у дворцового кастелянта не нашлось подходящей одежды черного цвета, поэтому принц начал свое паломничество в такой же, как у всех, серой грубой рубахе. Но она ничуть не портила его облик. Напротив, Дарин как никогда походил на сурового колдуна. Поэтому несколько выбивался из общего благолепия.

Процессия чинно прошлась по самым широким улицам города и почти добралась до собора. Но тут на пути появилась первая помеха. А помехой этой послужил королевский шут. Он, как и все шуты на свете, представлял собой существо злобное, склонное к черному юмору. Что пришло в его голову, так и осталось непонятным. Но Ниер вдруг решил, что придворные каются не слишком истово. И, с присущей ему поспешностью, шут решил немедленно исправить сие допущение. С помощь крапивного веника, нарванного на задворках.

Как мною уже было упомянуто, паломники шли босыми. И крапивные жала, прошедшиеся по натруженным на вымытых булыжниках ступням, возымели неожиданный эффект. Сложно было сказать, раскаялись ли дамы и кавалеры в своих прегрешениях еще сильнее, но чинное шествие вдруг превратилось в пляску святого Витта. Гул возносимых молитв неожиданно был прерван возгласами, более похожими на неуместные в данный момент проклятья.

Но конфуз мгновенно разрешился. Стоило королю, кажется, всей душою погруженному в молитву, шевельнуть бровью, как в хвост процессии немедленно метнулись стражники. И безобразие немедленно было прекращено, не успев начаться. Большинство горожан даже не смогли разобрать, что же произошло. И все было списано на то, что кому-то из нежных дам стало дурно.

Только мы с тобой знаем, мой дружок, чем закончилась шутка негодника. Тех, по кому прошлась крапива, из шествия тихо и незаметно удалили. И некоторым дамам, так непредусмотрительно давшим накануне обет посетить святые обители, все-таки пришлось совершить туда вояж. Развезли по монастырям и кавалеров, смевших оскорбить столь благостное утро неуместными замечаниями.

Конечно, это было всего лишь совпадение, но большинство вышеозначенных дам отличались склонностью к непомерной любви к сплетням. А некоторые из них и к маленьким дамским интригам. Тем самым, так дорого обходящимся Министерству Безопасности Короны. Потому что в подобных заговорах обычно концов не найдешь — одни слезы и сопли в три ручья. Но, поскольку факт злоумышления против короны установлен, то ведь надо же кого-то вешать? А кого? Не дам же…

Поехавшие же против своей воли преклонить колени кавалеры, так или иначе, но приходились казначею родней, либо имели в казначействе должности. А, может, вовсе их и не по монастырям развезли, кто знает? Вывод из этого может быть только один: не позволяй избалованной доченьке разбрасывать деньги направо и налево. Иначе из-за какой-нибудь несчастной серебряной маски можно и под крапиву шута угодить. Да так, что тебя потом и с факелами разыскать не сумеют.

А в остальном процессия прошла весьма спокойно. В соборе паломники прослушали проповедь епископа, которая вместо положенных двух часов внезапно сократилась до пятнадцати минут. Потому как святой отец, утомленный шествием, более и не выдержал. Нежно всхлипнул, как юная барышня, и изящно сполз по кафедре в обморок.

На месте его привести в чувство не смогли. Другой, заготовленной и подходящей к случаю проповеди, не обнаружили. Поэтому быстро отслужили торжественную службу и отправили благословленных на молебен молодожёнов каждого в свою сторону. Не пешком, конечно, а в каретах.

Перед тем как рассесться по экипажам, юные супруги отошли в сторону. О чем они говорили, нежно взявшись за руки — нам неизвестно. Так как за звоном колоколов даже люди с очень тонким слухом ничего различить не смогли. Но, с явным трудом расплетя с любимым мужем пальцы, принцесса поразила свидетелей особо одухотворённым и умиротворенным обликом. Принц же, по своему обыкновению, был мрачен. Впрочем, другого от них и не ждали.

Глава 7

О суровости монастырской морали и последствиях сельских танцев

«Что ж? Это было, конечно, забавно. Но смысла действа я так и не поняла…» — задумчиво протянула юная принцесса, поправляя задранные юбки.

Запомни на будущее, дружок: найти свободу гораздо сложнее, чем ее потерять. И монастыри эту уже несколько избитую, но далеко не протухшую истину подтверждали в полной мере. Но нас с тобой сложно понять, что представлял собой оплот чистоты и набожности в те просвещенные, романтичные, но несколько неспокойные времена.

Первой целью любого такого богоугодного заведения было не вознесение молитв, лечение страждущих и помощь нуждающимся, а предоставление надежного укрытия тем, кто во время в в лесах скрыться не успел и мог попасть под сведение личных счетов сиятельных рыцарей. Несомненное благородство которых было столь высоко, что они порой просто не замечали маленьких, несчастных и трудолюбивых крестьян. Хотя, возможно, что во временной слепоте господ была виновата их сиятельность.

Неважно это. А важно то, что доказывая друг другу, кому принадлежит лесок за ручьем, или кто кого на пиру брагой облил, они порой увлекались и выжигали деревеньки соперника дотла. Не гнушались лорды, а, тем более, их солдаты и поваляться с деревенскими девками, забыв предварительно их согласия спросить. Бывало и такое, что несогласную сначала топориком уговаривали, а только потом на сеновал тащили. Недаром же считается, что труп еще сорок минут после смерти женщиной остается.

Ну, с мужиками тоже особо не церемонились. Конечно, по сеновалам их таскали все же реже, чем девок. А вот с топором они знакомились гораздо чаще. А еще чаще с костром. Потому как всем известно, что деревенские мужики народ прижимистый и скуповатый. И пока его пятками в костер не сунешь, где он горшок с медяками, на черный день припрятанный, закопал, ни за что не узнаешь. Несправедливо же это! Какой день может быть чернее, чем приход бравой дружины соседнего барона? Сами должны свои жалкие монеты с поклонами выносить. Так нет же, жались.

Потому уважающий себя монастырь и начинался со стен, которыми не всякий замок похвастаться мог. Конечно, святые братья и сестры, возьми кто обитель в осаду, врагу лютому на голову только содержимое ночных горшков вывалить способны были. Но, как показывает опыт, хорошие стены позволяли дождаться прихода лорда с воинством, а то и короля с армией. Но чаще, конечно, враги, заскучав, сами восвояси убирались. Делать им, что ли больше нечего, кроме как под какими-то стенами торчать?

Ворот у такого укрепления благодати было, чаще всего, двое или трое. Точнее, ворота и калитка. Большие воротины открывались редко. Только если кто из знатных решал обитель посетить: благородный лорд или леди, епископ, аббат или иная особо важная персона. «Черная» калитка и калиткой-то не была, а чаще окошком таким в стене, деревянным щитом забранная. В это окошко убогим и сирым подаяние выкидывали — продукты да объедки всякие.

А поскольку монастыри нередко на холме стояли, то такое окошко и смотрело на самый крутой его склон. Чтобы всякая богоудная, но дурно пахнущая шваль под стенами не толпилась и внутрь не лезла. А подаяние, потихоньку-полегоньку, по склону попрыгав, до просящих само доскачет.

Ну и, собственно, еще одна калитка — для повседневного пользования. Только вот на ночь она накрепко запиралась лично настоятелем. И до утра можно было обаукаться и удолбиться — все равно тебе никто не откроет. Но и изнутри ее без ключей не отомкнешь, потому как ключи у настоятеля оставались. Вот и получается что выбраться из монастыря делом было совсем не простым.

Монастырь спал. Лара дождалась начала полунощницы[6], наблюдая сквозь дверную щель как послушницы и старые монахини, позевывая, то и дело наступая на полы собственных ряс, направились в церковь. За два дня пребывания в монастыре она уже успела усвоить, что его обитательницы ночные службы обожают. Но отнюдь не потому, что их любовь к Матери именно ночью достигала каких-то особых высот.

Просто те, кто молился на поздней службе, избавлялись от необходимости вставать в пять утра и могли спокойно спать до десяти. Во вторых, полунощница была единственной возможностью выспаться. В храме, в отличие от келий, в которых даже летом стоял склепный холод, было тепло.

А пробыв в монастыре пару недель, даже самая изнеженная особа могла научиться спать не только на коленях, но и в полете, во время соблазнения самим Нечистым. Потому что единственным дефицитом в этом богоугодном заведении был именно сон. Почему-то отдыхать монашкам не полагалось в принципе.

Убедившись, что последняя монахиня — ненавидящая весь мир и от того практически святая сестра Арга — скрылась из глаз, принцесса выскользнула из своей кельи. Обернулась, приложив палец к губам. Черноволосая Алис, сжавшаяся в комок на жестком и узком ложе, глянула на нее глазами побитой собаки, но ничего не сказала. Юная фрейлина, после достопамятной ночи, проведенной в спальне Ее Высочества поумневшая в разы, не только искренне привязалась к госпоже, но и усвоила, что противоречить ей не стоит.