Катерина Сент-Клер – Прости меня, отец (страница 4)

– Лучше я, – улыбается Роман и берет металлическое блюдо, полное хлеба. Он встает передо мной, и я едва задумываюсь, что, должно быть, глазею на него.

– Не любишь кровь? – спрашивает он, я закрываю рот.

Я ничего не говорю и не ведусь на его насмешку. Пожалуй, я готова отвергнуть все Христовы жертвы. Все равно я уже обречена.

Я хочу отойти от алтаря, но резкое, неожиданное прикосновение к нижней губе заставляет меня замереть. Его рука находит мое лицо, большой палец уверенно проскальзывает между губ. Он осторожно, но настойчиво тянет мою челюсть вниз, опускает взгляд, внимательно меня изучая. Я смотрю на него, мои глаза расширены в замешательстве и ожидании.

– Высуни язык, – требует он. Моя семья слишком занята собственным Причастием, чтобы понять, что происходит.

Колеблясь, я все же делаю, как он хочет. Роман кладет хлеб мне на язык, его большой палец слегка нажимает на мою нижнюю губу, а потом ладонь медленно отстраняется. Моя голова кружится, все расплывается в глазах, а между бедер собирается напряжение.

– Тело Христа, – шепчет Роман, я мгновенно закрываю рот.

– Аминь, – отвечаю я бездумно, все еще ошеломленная прикосновением его пальца к губам.

– Молодец. Видишь, ты умеешь подчиняться. Вспомни об этом в следующий раз, когда захочешь открыть свой прелестный рот, чтобы выразить гнев, – шепчет он; его взгляд немедленно светлеет, когда подходит моя мать.

Отступая, я касаюсь лица там, где касался он, обескураженная тем, как легко он смог заставить меня сделать то, чего ему хотелось.

Не в силах успокоить нервы, я глубоко вдыхаю, решив немедленно покинуть здание и остаток мессы провести, накручивая себя в машине.

Глава II

Роман

Я иду по вестибюлю. Прихожанки задерживаются, чтобы расспросить меня о прошлом; каждое их слово, обращенное ко мне, сочится похотью и голодом. Я вижу, как их мужья собираются в дальнем углу комнаты, замечаю, что многие смотрят на меня с отвращением: им с их хрупким мужским эго, не хочется показывать злобу на своих жен, которые еще способны течь по кому-то.

Выдавливая вежливую улыбку, я окидываю взглядом комнату, пытаясь понять, когда же я перестану искать ее каштановые локоны и одетую не по случаю фигуру в море слишком тесных платьев и свежевыглаженных сорочек. Отец Кевин выглядит умиротворенно, с удовольствием принимая нежные прощания и ласковые слова от своих верных последователей. Я замечаю, что он смотрит на меня каждый раз, когда кто-то говорит, как же его будет не хватать.

– Мне так жаль, что вы уходите, – рыдает одна из этого хора, оплетая руками старика и в то же время рассматривая меня краем глаза.

Похлопав ее по спине пару раз, отец Кевин отпускает ее и наклоняется ко мне, чтобы его не услышали.

– Думается, они могли бы быть искренними в присутствии двоих священников, – шутит он, подняв бровь.

– Она казалась вполне искренней, – поддразниваю я, улыбаясь чуть сильнее, когда старик закатывает глаза.

– Я даже не замечал до сегодняшнего дня, что среди прихожан так много женщин, – улыбается он, стараясь, чтобы последователи не пользовались им как способом поближе посмотреть на меня. – Может, я и посвятил жизнь Богу, как и ты, но такой заряд уверенности был бы не лишним иногда.

Я похлопываю его по спине, пытаясь смягчить дискомфорт.

– Надеюсь, вы не переживаете. Мне никогда не составляло труда противостоять искушению, – честно говорю я, проклиная себя за потерю контроля рядом с Иден. Ее вызывающее поведение разбудило во мне что-то, о чем я не был готов думать.

Большую часть времени было довольно просто не смотреть на женщин: мой разум всегда возвращался к служению Господу, а грешные извращенные мысли были заперты в его глубине.

Так почему, черт возьми, я не могу перестать думать о том, насколько ее строптивость задевает что-то скрытое во мне?

Размахивая большим белым листом в воздухе, один из юных алтарников, Натан, скользит ко мне с самодовольным видом.

– Это список? – спрашивает отец Кевин, на что парень едва кивает.

– Не поверите, кто записался в служки этой осенью, – хмыкает парень, осматривая меня с головы до ног.

Глубоко вдохнув, я чувствую стойкий запах травки и позволяю усмешке показаться на лице.

– Обожаешь препараты? – спрашиваю я, и его самодовольный вид быстро исчезает.

– Иден Фолкнер? – голос отца Кевина звучит удивленно, но ее имя заинтересовывает меня быстрее и сильнее, чем все разговоры после мессы.

Все еще чувствуя призрачное касание ее губ на своих пальцах, я неловко переступаю с ноги на ногу, сжимая челюсти, потому что чувствую, как кровь приливает к промежности.

Мать твою. Может, время помолиться? Образы глубоко укоренившихся чудовищных грехов немедленно приходят на ум, напоминая мне о том, что я оставил после рукоположения.

Я посвятил жизнь Господу, чтобы избавиться от демонов, а не броситься прямо в их когти.

Почему она не покидает мою голову еще с разговора в комнате для исповеди? Лучше об этом не думать.

Или, может, осознание того, почему она не покидает мою голову, пожирает меня живьем?

– Она по своей воле записалась? – спрашивает отец Кевин, который не скрывал от меня своих чувств насчет Иден.

Самые щедрые спонсоры реновации храма, Фолкнеры, хорошо известны в городе. Ее отец Дэвид и мать Морган – оба верные церкви католики. Их сын Эйден – увлеченный и деятельный координатор молодежи, один из здешних любимчиков. Иден, однако, «то еще исчадие ада», по мнению Кевина.

– Не совсем…

– Я ее вписал, – встревает мужчина средних лет. Он обменивается улыбками с Кевином, а похожая на Иден женщина плетется за ним. Оба мужчины явно хорошо знакомы, и мое присутствие никак не меняет их отношений, какими бы они ни были.

– Твоя последняя попытка помочь ей спастись? – шутит отец Кевин, а мой рот открывается раньше, чем я успеваю обдумать свои слова.

– Неужели вы так мало влияете на дочь, что вам пришлось привлечь священника в наставники? – спрашиваю я и вижу, как глаза мужчины удивленно распахиваются.

– Простите, не запомнил вашего имени, отец, – рычит мужчина, протягивая руку.

Я принимаю ее и пожимаю так крепко, как могу, и не отпускаю. Он кривится, и его лицо краснеет от злости.

– Роман Брайар, но здесь вы будете называть меня отцом Брайаром, – высокомерно говорю я, а он усмехается.

– Дэвид Фолкнер, – отрезает он и оглядывается на жену. – Это Морган.

Женщина едва поднимает голову, чтобы взглянуть на меня.

Видимо, она уже получила за бессовестный взгляд в мою сторону во время мессы.

– Иден и Эйден – ваши дети? – спрашиваю, пока он смотрит в пространство.

– Эйден – да. Иден, к сожалению, тоже, – он вздыхает, и его слова заставляют меня сжать ладонь еще чуть сильнее.

– И где же золотой ребенок? – спрашиваю я, готовый встретиться с любимчиком семьи Фолкнеров.

– Проводит время с сестрой в отеле Оверлук. Ей стало нехорошо после Причастия, – отвечает Дэвид; кажется, ему безразлично как состояние дочери, так и его причина.

Отпуская его руку, я медленно киваю и беру список у алтарника. Ее имя нацарапано в самом низу страницы.

– И она знает, что ее записали? – Он закатывает глаза на мой вопрос.

– Как будто ее можно заставить сделать хоть что-то бескорыстно. Это единственный способ, – отрезает он. От его эго уже душно.

– Хорошо. Итак… ей будет сказано, что служба потребуется не только во время воскресной мессы, не так ли? – спрашиваю я, а его глаза сужаются:

– Она не сможет выбирать, что ей делать. Отец Кевин едва ли мог ее сдерживать. Посмотрим, на что способны вы.

– Уверяю тебя, Дэвид, – улыбается отец Кевин, чувствуя напряжение. – Отец Брайар сделает из твоей дочери женщину, которую не стыдно пускать в дом Господа.

Неопределенно глядя в сторону, я натыкаюсь взглядом на указатель в сторону кабинета и вежливо откланиваюсь.

– Мне еще нужно дозаполнить документы, – улыбаюсь я, еще не зная, хочу ли жить на территории церкви.

Легко кивая, отец Кевин отпускает меня и продолжает наслаждаться беседой с Фолкнерами.

Сунув листок со списком в карман, я пробираюсь через толпу, не обращая внимания на попытки заговорить со мной, но улыбаясь достаточно широко, чтобы люди чувствовали себя замеченными.

Добравшись до кабинета, я быстро закрываю и запираю дверь. Вздохнув, иду к столу, и сажусь в блестящее кожаное кресло.

Я расправляю листок на столе. Нащупываю фляжку, которая до сих пор лежит в кармане, но сдерживаю желание выпить, считая часы обязательных работ напротив имени каждого служки.

Иден была в церкви годами, но у нее меньше всех часов.

Взглянув на изображение Марии Магдалины, висящее на стене напротив, я беру ручку и стучу ею по углу стола.

– Что ж, если они считают, что она настолько безнадежна, – говорю я, указывая ручкой на картину, – чем помешает еще пара часов?