Катерина Крутова – Повилика (страница 16)

— Среди моих приятелей — ты единственный продержался так долго. Все давно развелись, некоторые неоднократно. И знаешь, что абсолютно каждый делал перво-наперво, обретая свободу?

Я поворачиваю голову в сторону Керна, надеясь, что жест выглядит заинтересованно, а выражение лица не прочесть из-за очков.

— Напивался и клеил симпатичную девку. Ничего не напоминает?

Улыбаюсь в ответ криво, углом рта, понимая, что при встрече даже не узнаю Ханну, зато пальцы продолжают выстукивать мелодию, в которую вплетен их с Басом полуночный танец.

Друг отвлекается от румпеля и одаривает меня профессиональным рентгеновским взглядом:

— Влад, что ты здесь делаешь?

Этот тон мне хорошо знаком — доктор Керн не отцепится, пока не соберет весь анамнез и не поставит диагноз.

— Прячусь от Повилик, — говорю и сам понимаю, как нелепо это звучит.

— От всех сразу? В том числе и от дочери? — продолжает напирать Бастиан.

— Конечно нет! Только от тещи и жены.

— Виктория, насколько я понимаю, проблема месье Либара.

Себастиану легко говорить — не в его воспоминаниях мать Лики выливает в кофе свое зелье и открытым текстом желает зятю скорейшего вечного успокоения.

— Которая разрешится в быстрые сроки, — мрачно бубню под нос.

— Сколько ему — шестьдесят, шестьдесят два?

Киваю, не в силах вспомнить точный возраст Робера.

— Прилично продержался, — Керн задумчиво изучает морскую даль. — Виктория, вероятно, на строгой диете. Как думаешь, на сколько тебя бы хватило?

Пожимаю плечами — я как-то не удосужился уточнить у жены ее ежедневную потребность в еде:

— Хочешь, позвони — спроси, — ерничаю под пристальным интересом приятеля. Бас тут же прикладывает ладонь к уху, имитируя разговор:

— Лика, дорогая, это доктор Керн. Подскажи, на сколько приемов пищи ты планировала разделить своего драгоценного супруга? Не считала? А если представить, что один раз, это, скажем, палец? О-оо, уже доедаешь вторую ногу? А ты хорошо выглядишь, при таких аппетитах.

И тут Бастиан меняется в лице, вытягивает губы трубочкой, идиотски округляет глаза и изменившимся голосом, протягивая слова, выдает:

— Себастиан, милый, я так одинока и голодна. Составишь мне компанию за ужином?

Смеюсь и кидаю в Керна рубахой, которую до этого использовал вместо подушки. Бас ловко ловит и ухмыляется:

— Ну серьезно, у них же должен быть график приема, оптимальная доза…

Срываюсь на хохот, с трудом выдавливая:

— Погляди, может, у меня на спине рецепт написан?

— Точно, рецепт! Он должно быть в книге. Как та, из которой ты страницу дернул.

— У Лики такой нет, — вспоминаю упреки тещи.

— Может в тату зашифрован? И у Полин, и у Виктории весьма искусные рисунки на коже.

Отрицательно мотаю головой. Татуировок у Лики нет, в этом я убежден на сто процентов. Непрошено перед глазами встает обнаженное тело жены под струями воды за прозрачным стеклом душевой кабины. Моргаю, отгоняя видение, но память услужливо подсовывает детали, добавляет запах шампуня и тихие звуки стонов согласия, когда я составляю жене компанию.

— Что происходит, когда еда кончается или портится? — тяга к научным изысканиям у Баса в крови.

— Предполагаю, умирают с голоду или находят нового донора, как Виктория своего профессора после смерти отца Полин.

— Интересно, долго они протянут в одиночестве? Человек без еды может продержаться около месяца, без воды — не более пяти суток. А Повилика без мужчины? — Керн размышляет вслух, разглядывая наполненные ветром паруса и слегка корректируя курс. А я впервые задумываюсь — действительно, сколько отведено Лике? Неделя? Месяц? Год? Что с ней будет без меня?

Этот вопрос поселяется на задворках сознания и постоянно всплывает в голове. Спускаю паруса, завожу мотор, наблюдаю за четкими движеньями Баса, машу встречным лодкам, отвечаю на реплики и поддерживаю разговор, но внутри гудит тревогой, точно трансформатор под напряжением Ликина фраза в ночь перед расставанием: «Я умру без тебя…» Что за дурацкая насмешка судьбы — я умираю рядом с ней, а она без меня! Как легко, оказывается, сбежать, спасая себя, и как нехотя взваливается на плечи груз ответственности за чужую жизнь.

Мы подходим к берегу на французском приграничье — из примечательного только огромная стоянка яхт, все интересное в глубине материка. Спрыгиваю на деревянный настил, креплю швартовый и замираю, наблюдая, как аккуратно и уверенно ведет Бас свою красавицу. По причалу идем молча — Керн слегка пританцовывает, привыкая к твердой земле после морской качки, а я методично мысленно пролистываю альбом семейной жизни. Но ответов нет — как нет в моем сердце ненависти к жене, а в душе испуга за свою жизнь. Боязнь иного рода разрастается в груди, но я гоню ее до поры до времени.

Первый попавшийся ресторанчик на берегу похож на салун из фильмов про Дикий Запад. Длинная стойка, в центре сцена для выступлений, рядом с ней старое и, вероятно, расстроенное пианино. От вида инструмента музыка внутри взрывается, оглушает на мгновение и требовательно толкает в волшебный мир семи октав. Пока Керн заказывает еду и напитки, я уже поднимаю лакированную крышку и осторожно пробегаю пальцами. Удивительно — фортепьяно звучит прилично, отзывается теплотой на умелые касания, и я, точно влюбленный подросток, получивший приветливый отзыв на первую ласку, берусь за дело всерьез.

Кроме нас в заведении — человек десять. Судя по обветренным загорелым лицам — все бывалые морские волки, не то, что мы, впервые за сезон вышедшие в море. Им бы подошло буги-вуги или древняя кабацкая классика, чтобы все в едином порыве стучали кулаками и драли глотки, подпевая знакомые слова. Но мне мучительно надо высказаться — впервые за пятнадцать лет. Прохладные клавиши быстро принимают тепло пальцев. Благодарным эхом отзывается пианино на взятый аккорд. Гул в зале стихает — на меня глядят с интересом. Ждут бесплатный концерт. А я не в силах противиться вновь обретенному дару. Посеребренные лунным светом волны накатывают, и мелодия обретает голос. Из постукиваний пальцев, нот на обрывках и ритма в голове рождается робкая, как порыв ветра, неумолимая, как надвигающийся шторм, тайфуном рушащая привычный мир музыка моей любви и жизни. Руки яростно взлетают и внезапно замирают, пронзают сердца неистовой яростью и берут за душу запретным откровением. И я вспоминаю — каждая мелодия, как личный сеанс психоанализа, победа над демонами или принятие поражения. Обнажение нервов и рассказанная по секрету сокровенная тайна. Так я сочинял в молодости и так же играю сейчас. Погруженный в музыку я выныриваю на поверхность только под нестройные аплодисменты.

Рядом стоит Керн — восторженный, с горящими глазами, точно мы вновь юнцы, готовые разбивать сердца старшеклассниц на школьном балу. Подвигаюсь, уступая приятелю место на скамье. А после мы играем в четыре руки все подряд — от классики до забытого репертуара нашей группы. Бас еще и поет, через строку забывая слова, но немногочисленные зрители подхватывают с восторгом, заменяя паузы универсальным «на-на-на». Мы бьем по клавишам, пока пальцы не начинают ныть, а запястья не сводит. А после одновременно смеемся и обнимаемся как раньше за кулисами после концерта. Нас зовут за все столы сразу, бармен проставляет выпивку «за счет заведения», и мы бахаемся за стойку еще немного не в себе от пьянящего счастья чистого неразбавленного творчества.

Все эти годы я был лишен самого себя. Повилики забрали мою суть, превратив в медленно умирающую на берегу рыбу, открывающую рот, бьющую хвостом, забывшую о плаванье на просторах океана.

— Я не бросал музыку, — отвечаю на давно заданный вопрос. — Я ее утратил, а теперь обрел.

— Вижу. — Бастиан задумчиво разглядывает жидкость в высоком бокале. — Все эти годы я тебе завидовал.

Удивленно вылупляюсь на друга, пораженный откровением, а Керн продолжает, не оборачивая головы:

— Красавица жена, фантастически понимающая, до неприличия верная и любящая, озорная егоза-дочь, талантливая в отца, уютный дом, где хочется находиться подольше — до того там тепло и хорошо. Все, чего у меня нет и, видимо, уже не будет. И ты — размеренно довольный, точно нашел свое место в жизни. А то, что забросил музыку и мечты, так с кем не бывает. Все мы, взрослея, утрачиваем часть себя. Серьезным и сознательным нам кажется — это разумная плата за успешную, состоявшуюся взрослую жизнь. Твоя со стороны выглядела, как сказка.

— Сказкой и была — ширмой, представленьем для окружающих. Театрализованной сервировкой главного блюда. Галлюцинацией под анестезией, чтобы жертва не рыпалась и сидела на алтаре добровольно.

— Не нагнетай. И дом, и жена с дочерью настоящие. Да и отношение Лики к тебе выглядит вполне искренним, — Бас не глядит в мою сторону, а пересчитывает взглядом бутылки в баре.

— Конечно, искреннее. Искренняя любовь к еде! — зло выплевываю обиду, раздраженно и залпом выпиваю обжигающий теплый коньяк. На это Керн косится осуждающе — благородный напиток требует вдумчивого медлительного смакования. Но мне плевать — наливаю двойную порцию и спешу продолжить.

— В той или иной степени мы все — ментальные каннибалы. Даже я, — Бастиан останавливает мой порыв, положив руку на плечо и заглянув в глаза.

— Спроси любого женатого — и тебе расскажут, как законная супруга между делом выедает мозг своему благоверному. Оглядись вокруг — люди добровольно ищут зависимости, чтобы упростить жизнь, достигнуть желаемого, сбежать от ответственности. Почитай классиков — вся природа человеческих отношений построена на симбиозе — взаимовыгодном паразитировании, где слабый выживает за счет сильного, а сильный отдает часть навыков, энергии, а иногда и жизни для защиты нуждающегося. Подумай, что ты приобрел, а что потерял?