Катерина Крутова – Отличница для генерального (страница 13)

- Скажи и узнаешь, — очередная насмешка и вызов, который нельзя не принять.

Она покачала головой.

Боль ударила между ног острым лезвием. Алекс вошел одним движением, от которого Аню будто разорвало пополам. Девушка закричала, забилась, пытаясь вырваться, освободиться от жуткой пытки, но звук стих, пойманный в поцелуй. Теплые, влажные губы перехватили крик, подавили настойчивой лаской, заняли язык другим – настойчиво требуя ответа.

— Тише, — прошептал мужчина, отрываясь на секунду и замирая на миг, слишком короткий, чтобы привыкнуть или смириться с заполнившей все плотью.

— Это только начало. – Александр не дал опомниться, перехватил девичьи запястья и завел над головой, прижимая к стеклу. Его движения были грубыми, короткими, собственническими, будто он не просто владел и трахал, а наказывал за что-то.

— Больно? — вопрос прозвучал издевательством, но в тембре слышалось не звериное рычание, а утробное, потаенное, готовое сорваться на доверительное мурлыканье, — словно ему действительно важно услышать ответ.

— Да… — Аня не сказала, выдохнула всей грудью, одновременно признаваясь и пытаясь вытолкнуть член Алекса из себя, прервать акт, ставший похожим на насилие.

— Хорошо. Ты никогда этого не забудешь, — Шувалов замолчал не двигаясь. Только остро пульсировала внутри боль, а мышцы влагалища самопроизвольно сокращались вокруг твердого, эрегированного ствола. А губы Алекса между тем внезапно стали ласковыми, осторожными – сцеловывая слезы, ловя несдержанные болезненные стоны, следом за наказанием вымаливая прощение и выпрашивая награду. Аня не отвечала – сначала просто не могла, вся поглощенная страданием, а потом в попытке наказать за причиненную боль. Но когда, через минуту поцелуев и тишины, Алекс вновь двинул бедрами, погружаясь в нее глубоко и достаточно резко, оказалось, что той разрывающей на части грубой силы больше нет – есть неприятное жжение и давление на промежность, есть отзвуки судорог, заставляющих бедра неметь, но от боли осталась только ноющая тяга, требующая свернуться калачиком и тихо скулить.

Это скулящий стон Аня и подарила запотевшему от их дыхания стеклу. А в отражении Александр улыбнулся – мрачно и пугающе сладко.

- Обратной дороги нет.

Он выскользнул из нее так же резко, как и вошел. Аня пошатнулась, но мужчина подхватил, прижимая к себе.

— Хорошая девочка, — прошептал спутанным волосам, и, целуя влажный от испарины лоб, добавил. – Моя.

Орлова дрожала, внизу пульсировало горячей, разбитой болью. Но когда его губы коснулись прикрытых век, а поцелуи собрали остатки слез, Аня поняла – это не просто секс. Это посвящение в его мир, сотканный из боли, страданий и какой-то неправильной исковерканной жестокостью любви.

Александр поднял ее на руки, легко, точно невесомую. Пронес через гостиную к камину, в котором голубые языки пламени газового пламени стремились сорваться и улететь к молниям в штормовую ночь.

— Ложись, — мужчина опустил девушку на ковер между диваном и очагом.

Послушаться было легко. Ей казалось, что она потерялась в буйстве стихий этой ночи, утратила себя прежнюю, променяла знакомое на что-то, манившее драгоценным блеском, а оказавшееся на поверку обычным стеклом.

Алекс встал на колени рядом, раздвинул ее ноги, разглядывая, точно оценивая свои достижения. Хмыкнул, явно довольный и провел пальцем между набухших губ, в этот раз массируя клитор неторопливыми движениями сверху вниз и обратно. Аня ойкнула от неожиданно приятных ощущений, разбавившись пульсацию. Но Шувалов не дал насладиться – удовлетворенно облизнул пальцы, измазанные ее соком, и, наконец-то, скинул пиджак и расстегнул рубашку. Но снимать не стал. Только обнажил жесткие линии пресса, шрам на боку, и темную татуировку в виде анатомического сердца слева на груди, как раз там, где под ребрами билось настоящее. Большего разглядеть не удалось, потому что прозвучал следующий приказ:

— Подними бедра, — подмигнул мужчина, сунув под них подушку, снятую с дивана.

Она повиновалась, внутренне сжимаясь от ожидания новой боли. Но в этот раз член вошел медленно, но еще глубже.

— Дыши, — прошептал Алекс, когда она зажмурилась. — И смотри на меня.

Аня открыла глаза. Лицо Шувалова было напряжено, в скулах играли тени, а в глазах горел тот самый холодный огонь, который она никак не могла понять. Огонь, в котором танцевали черти и где теперь горела и она.

Алекс начал двигаться. Глубоко. Размерено. Не торопясь.

— Скажи, что чувствуешь?

— Тебя… всего… — прошептала девушка.

Уголок его рта дрогнул.

— Правильный ответ.

Он наклонился, прижал ладонь к ее животу, как будто проверяя, насколько глубоко вошел, а затем накрыл губы внезапным поцелуем, не прерывая ритма, подключая к нему толкающийся в рот язык и руки, накрывшие грудь.

— Ты идеально принимаешь меня.

Похвала обожгла сильнее, чем разрыв плевры. Алекс не торопился. Не позволял себе сорваться. Каждое движение было выверенным, внимательным к ее реакции - словно он действительно не просто трахал, а обучал новым функциям тела.

— Обними меня крепко, — потребовал, забрасывая тонкие белые руки к себе на плечи. Аня обхватила послушно, цепляясь за жесткие мышцы, как за спасение.

— Сильнее. И ногами тоже.

Она прижалась, скрещивая икры на жестких, точно каменных ягодицах мужчины. Тело Александра ощущалось скалой мышц и сухожилий, машиной, призванной без остановки вбиваться в ее истекающей влагой и, кажется, кровью тело. Без жалости, без поблажек. Без любви. И в этом был весь он, предупредивший заранее: «Просто не будет». Но она и представить не могла, что будет ТАК. И все же она хотела его, добровольно следуя по дороге из боли и слез, выполняя приказы и стараясь угодить. Потому что чувствовала: где-то под этой сталью и холодом, под черным рисунком тату, за белыми манжетами, застегнутыми на запястьях, как наручники, ждет тот, чьи поцелуи сводят ее с ума. Тот, кого она нарисовала тогда на крыше. И тот, кто снился ей семь месяцев.

Их тела слились настолько, что между ними не осталось воздуха, Александр ускорился. Вновь глубоко и неумолимо, но в этот раз иначе. Боль постепенно вытеснил голод, алчно требующий соблюдать бешеный ритм, заставляющий подмахивать бедрами и не целовать, а вгрызаться в белую ткань рубашки, оставляя на ней влагу слюны и слез. Это еще не было удовольствием, но уже перестало быть пыткой, перерастая в битву двух начал – мужского и женского, становясь чем-то важным и откровенным для двоих не только тел, но и душ.

— Ты не кончишь сейчас. Этот урок мы проведем после перемены. Сейчас просто потерпи.

Орлова кивнула, хотя предложение звучало как угроза. Но не успела девушка толком испугаться, как Шувалов выскользнул из нее, перевернул на живот и приподнял за бедра.

— На колени.

Аня опустилась на локти, чувствуя, как ее смазка течет по внутренней стороне бедер. Он вошел снова. Еще глубже. Еще жестче.

— Тебе нравится? — прошептал, наклоняясь к ее уху.

— Не знаю… — она не врала, уже давно потерявшись в происходящем, где ее не столько учили, сколько использовали, удовлетворяя похоть.

Александр рассмеялся – глухо, мрачно, как очень удачной, но последней шутке обреченного на смерть, а затем пальцы впились в бедра и потянули на себя, задавая бешеный темп, когда локти и колени терлись о ковер, а мышцы влагалища обнимали, принимая гладкий, взведенный до предела, эрегированный ствол. Несколько яростных фрикций и он вышел, орошая ягодицы вязким семенем. Выпущенная на свободу Аня рухнула на живот, не зная, как унять жар, растекшийся от вагины по всему телу. Теперь было не столько больно, сколько грязно и тяжело. Тело не слушалось, требуя оставить его в покое, но у ее мучителя на этот счет оказались совсем другие планы.

- А теперь, когда физический барьер разрушен, будем учить тебя новым удовольствиям.

Алекс сел рядом, игриво шлепнул по голой девичьей попе и подмигнул, словно замышлял веселую шалость. Поразительный контраст с дьяволом, который только что буквально распял ее на своем копье.

- Ты меня трахнул, — слово идеально описывало произошедшее и оседало в горле горьким компом.

- А ты ждала любви? – все с той же усмешкой Шувалов облизнулся, как сытый, получивший свое кот.

- Но… почему так… — продолжать фразу она не стала отвернувшись. Но мужчина не дал спрятаться за ширмой длинных волос. Властно взяв за подбородок, развернул к себе и вынудил смотреть в глаза.

- Потому что жизнь – это боль.

- Ты монстр, — пробормотала Анна.

- А ты сладкая девочка, добровольно принесшая себя в жертву чудовищу. Но сказка была бы неполной без волшебства. Ну как, готова испытать первый оргазм?

12. Нежность и власть

Деревья клонились к земле под порывами штормового ветра, а волны пытались смыть с берега дом из стекла и бетона. Погода идеально отражала происходящее в Аниной душе. Девушке казалось, что, сделав выбор в пользу Алекса, она утратила что-то важное, и это была не столько физическая девственность, сколько некая неописуемая внутренняя чистота. Хотелось в душ, а лучше сразу в бушующее море, которое сгладит всю остроту, все режущие грани того чувства, что при каждом взгляде на Алекса полосовало сердце, превращая его в то же месиво, каким ощущалась промежность после «уроков» Шувалова.