Катерина Крутова – Гиностемма (страница 15)

— Желтый, — бросает Полин и делает щедрый глоток игристого вина.

— Не слишком провокационно? Пойнтс консерватор, выходец с Юга, для вызова достаточно твоего присутствия на встрече. — Джозеф продолжает улыбаться, отвернувшись к зеркалу, но Полин уже вытянулась струной, белая роза ощерилась шипами, а сладкое Asti в бокале превратилось в колкий французский брют.

— Думаешь, цвет кожи твоей жены вызовет неуместную ностальгию о рабах на плантациях предков? — в низком, обычно мягком голосе слышится угрожающий утробный рык черной пантеры. Но они женаты всего полгода, и Джозеф крайне неопытен в семейных делах, потому как ни в чем не бывало замечает:

— Красивая мулатка придаст встрече пикантность и настроит республиканца на демократический лад, — довольный каламбуром, он весело подмигивает молодой жене, но натыкается на плотно сжатые губы и негодующий взгляд.

— Вишенка на торте — сапфировые месторождения ее отца и ученая степень отчима. Такие факты биографии позволят стерпеть чернокожую татуировщицу* (отсылка к упоминавшемуся в первой части отцу Полин — Эйду Макеба, владельцу сапфировых месторождений в Намибии и ее отчиму — профессору Роберу Либару), — цедит Полин и, резко поднявшись, забирает с подноса стюарда початую бутылку. — Пойду освежусь. От этой беседы я стала темнее еще на пару тонов.

— Полли, ты что, обиделась?! Всем известно, я женился на тебе по любви! — летит вслед, но девушка лишь отпивает на ходу из горлышка и показательно-громко хлопает за собой дверью уборной.

В окружении неонового света, зеркал и белоснежных стен алкоголь берет свое. Ладони перестают дрожать от возмущения, а повиликовые путы расслабляются, перестают тянуться к господину с нестерпимым желанием придушить несносного яппи. Второй глоток игристого расправляет плечи и требует поправить растрепавшуюся прическу, третий выдергивает из памяти список бутиков легендарной 5ой Авеню, четвертый возвращается полным алым губам улыбку, пятый клонит в сон.

«Отлично, — констатирует Полин, — несколько часов забытья — именно то, что нужно. Лучший способ избежать скучного общества и тупых разговоров».

Нетвердой походкой она возвращается в коридор. В салоне, развалившись в креслах, храпят Джозеф и его помощник. Скинувший форменный пиджак стюард резко оборачивается и пронзает ее острым холодным взглядом, в котором нет и следа недавнего подобострастия прислуги. Воздух сладок, чрезмерно приторен — это явно не парфюм Джозефа. Мысли путаются, тело не слушается, но Полин идет вперед, с каждым шагом трезвея.

— Сильная, — хмыкает стюард, — полторы бутылки зелья нипочем! Хорошо перестраховался!

Мужчина вытаскивает из кармана что-то похожее на газовый баллончик и распыляет его в сторону Полин. Она успевает только закрыть глаза — перед внутренним повиликовым взором усмехается лицо фальшивого официанта. На внутренней стороне век отпечатывается его истинный образ — суть убийцы.

Стебли оборваны, корни вырваны, срезы кровоточат… Полин нестерпимо нужно открыть глаза и сделать вдох, но давящая плотная тьма окружает со всех сторон, отрезает от мира, лишает жизни. Она не ощущает господина, не слышит других Повилик — пустота смерти обрывает белую розу лепесток за лепестком. Ей остаются только шипы — Полин ощеривается всем существом, взывает к первородным силам, подпитывает их животворящей магической сутью — напрягает тело, которого не чувствует, впивается ногтями, вонзает зубы и слышит крик:

— Поганая паразитка! Укусила меня за руку! Усильте дозу… — мучительное Ничто обрушивается, круша и ломая, на плетистую лозу одной из Повилик.

— Ауч! Больно! Полина, проснись! — кричит Рейнар, потирая укушенное плечо. Клематис пробуждается от кошмара. Красные прожилки растекаются по белым лепесткам.

Базилик

… обозначенный господин был обнаружен мною в виде совершенно непотребном в вагоне второго класса, кой он отказывался покидать, несмотря на сделанные по всем правилам устава увещевания. Господин, как позже выяснилось по бумагам, носящий имя Василий Ильич Замен, смущал пассажиров распитием пшеничной водки и громкими стенаниями, лежа на большом, предположительно, дубовом пне, по моему разумению перевозимом им через границу для отапливания дачи или имения. Мною было принято решение о высаживании балагура, которое и было осуществлено собственноручно с незначительным содействием пары отзывчивых молодчиков. При последующем досмотре у господина Замена В.И. были конфискованы:

— водка пшеничная, 2 полных литра (недопитую чекушку господин отдавать отказался и уговорил тут же залпом),

— папиросы «Царские», две коробки по 25 штук (позднее отданы г-ну Замену В.И., заплатившему пошлину за их провоз).

Следующую ночь означенный господин предположительно провел на вокзале, где по словам очевидцев, придерживался поведения скромного и смиренного, изредка лишь позволяя себе рыдания на вышеупомянутом пне. Утренним поездом господин Замен В.И. отбыл в направлении Гельсингфорса…

Из доклада таможенного инспектора Финляндской железной дороги Юхо Тойванена, станция Белый остров, граница Российской империи и Княжества Финляндского, год 1904-ый от Р.Х.

Клематис воспалился. Алые контуры очертили белые лепестки, тонкие листья подернулись багровой дымкой, внутри стеблей — алый сок, подобный крови, струящейся по венам.

Полина забралась с ногами на высокий барный стул, подтянула колени к подбородку и уставилась в одну точку. Рейнар заботливо сновал рядом: накрыл мягким пледом, вручил безвольным ладоням чашку кофе, спокойно и настойчиво выпроводил незваных постояльцев. Гости покидали эллинг с недоуменным недовольством, но хозяйке вчерашней вечеринки не было до них никакого дела. Перед глазами Полины вновь и вновь прокручивались события недавнего сна, тяжелый груз пережитого кошмара еще лежал на ее хрупких плечах. Не отреагировала девушка и на звонок мобильного.

— Мама, — продублировал Гарнье надпись на экране, подавая телефон.

— Ты почувствовала?! — без вступления начала Лика. Голос женщины вибрировал от напряжения и без громкой связи разносясь по всему помещению. Полина кивнула, затем, осознав, что мать вряд ли видит ее жест, хриплым, будто простуженным, голосом подтвердила:

— Увидела. Чувствуешь у нас ты…

— И? — нетерпеливо перебила трубка.

— Муж у нее был редким дебилом.

— Богатым и перспективным дебилом, — нервно рассмеялась в ответ Лика, — Полин была уверена, что сможет им вертеть.

— Сомневаюсь, — младшая Повилика потерла виски — голова все еще гудела от тяжелого сна и чужих ощущений. — На том уровне идиотизма разумное управление бессильно.

— Давно ты стала такой мудрой и опытной, дочь моя? — в материнском голосе послышалась ироничная улыбка.

— С тех пор, как увидела гибель своей тетки, — огрызнулась Полина и тут же пожалела о сказанном. Динамик охнул так громко, что стоящий у окна Рейнар обернулся и удивленно вскинул брови.

— Линэке* (принятая в Нидерландах форма имени Полина)! — от волнения и беспокойства за дочь Лика обратилась к ней как в детстве. Полине мучительно остро захотелось оказаться рядом с матерью, нырнуть в заботливые нежные объятия и спрятаться от горестей и забот всего мира, но вместо этого девушка посмотрела на Гарнье, который все это время не сводил с нее глаз, и повысила голос — в конце концов незаслуженно пострадавший от укуса мужчина имел право знать, что происходит.

— Мне приснилась авиакатастрофа. Точнее, не совсем она, а предшествующие события. Мам, их отравили, а затем…. — слова застряли в подкатившем к горлу тугом комке.

— Она не умерла, — с уверенностью сказала Лика, и Полина кивнула, соглашаясь. — Вчера меня впервые в жизни терзали мигрени. С наступлением ночи накрыло — боль, злость, отчаянье и прожигающая нутро жажда жизни. Чувство, будто все мои эмоции подменили. Уверена, это — Полин.

— Но я не чувствую ее среди живых, — девушка закусила губу, сдерживая подступающие рыдания.

— Я тоже. Но слышишь ли ты ее среди мертвых? Вспомни, во время инициации, среди завядших Повилик была Белая роза?

Лика впервые вслух просила о запретном. Произошедшее пять лет назад в Словакии в руинах заброшенного замка в семье не обсуждалось. Тайна инициации была личным делом каждой Повилики и определяла не только родовой знак, но и саму суть молодого побега. Полина стала первой за много поколений, чьи корни проросли в землю, породившую Первородную. Произошедшее в ночь полнолуния посреди вековых зарослей иногда прорывалось в сознании девушки вспышками чужих воспоминаний, заставляло непроизвольно потирать отмеченное клематисом плечо и гадать над смыслом увиденного. Авторство некоторых видений угадывалось безошибочно — женщина с разноцветными глазами была не кем иным, как первородной Повиликой, баронессой Замен, возлюбленной художника Матеуша Зайзингера. Активно делилась прожитой жизнью и танцовщица — дочь Арчибальда и Виктории Ларус, вероятно, и после смерти не желающая уходить со сцены. Большинство остальных проявлялись фрагментами, обрывками старых фото, осколками разбитых зеркал. Но все же у каждой сохранялась своя атмосфера, подобно проросшим на их телах рисункам вьющихся растений — уникальных для каждой из Повилик. Выхватить одну из десятков ушедших было сложно — требовалось настолько сильное напряжение духовных и физических сил, что Полина пыталась лишь однажды. Спустя пару лет после инициации, как и многие подростки, она решила поставить над собой эксперимент и с помощью вычитанных в гримуаре советов, йоги и отпускаемых без рецепта успокоительных погрузила себя в транс. То ли увиденное оказалось чересчур травматичным, то ли опыт с погружением в прошлое провалился, но разум девушки не сохранил даже намеков на воспоминания. Зато удалось до полусмерти перепугать близких — больше двух суток Полина пребывала в состоянии, близком к летаргическому сну. Едва уловимое дыхание, слабый пульс, не реагирующие на свет зрачки — доктор Керн дежурил у постели крестницы, сменяемый ее родителями. От госпитализации Лика тогда отказалась, признавая бессилие традиционной медицины в магических болезнях. Очнулась Полина, только когда незаметно для всех в ее спальню пробрался младший брат, соскучившийся по играм с сестрой, и со свойственной мелким детям неудержимой прытью забрался на кровать к спящей.