Катэр Вэй – Теперь я стеллинг! (страница 45)

Снова, яйцо раскрылось и сомкнулось, поглотив тело девушки в себя и недвижимо зависло в воздухе…

Глава последняя или Эпилог, в которой всё возвращается на свои места и даже больше, или же to be continued, comrades!.

В начале была непроницаемая кромешная и пугающе нескончаемая темнота. Темнота, в которой не можешь различить ни верха, ни низа, темнота столь же глубокая как океан, но удивительно тёплая и приятная по ощущениям. Похожая на то, когда ты закрываешь крепко-крепко глаза, переставая различать что-либо вдруг и вдруг замечаешь маленькие вспышки света, мерцающие на самом краю зрения. Неспешно они начинают складываться в образы, картины, и так, постепенно, ты погружаешься в сон…

…моя темнота была очень тёплой, нежной, проникновенной… и тем удивительнее, что в какой-то момент ко мне пришло осознание того, что необходимо её покинуть. Я не понял зачем, почему, с какой целью нужно покидать такое уютное и комфортабельное место, но уверенность в том, что пришло время, меня не оставляла.

Моё тело изогнулось стремясь выпрямиться и неожиданно упёрлось в невидимые границы. У этой мглы есть предел? Я напрягся ещё сильнее… кувыркнулся в пространстве, словно плавая в чём-то и легонько стукнулся телом о преграду. Стенка мягко спружинила, но пропустить меня не захотела. Я повторил попытку ещё несколько раз. Удары так же были мягкими, но сильнее раз от раза. Внезапно, с внешней стороны раздался аккуратный, но чувствительный хлопок. Клац! И в моё царство тьмы ворвался свет! Тело, увлекаемое жидкостью вывалилось в неведомое яркое пространство. Барахтаясь в панике, я совершил свой первый вздох. Теплота, приятная и такая уютная, сменилась обжигающим холодом, который ударил в лёгкие безжалостно и сильно. Мне было больно и страшно.

— Тринаверсе, — услышал я чей-то мягкий и ласковый голос.

С хрустом ломая остатки домика, нечто коснулось моего продрогшего тела. Его аккуратно подняли и завернули во что-то мягкое. Признаюсь, стало гораздо теплее и даже уютно, почти как там, во тьме, но только лучше.

Я чувствовал успокоительное мерное раскачивание и то, что кожу тихонько обтирали от слизи, приговаривая слова любви и нежности. Мне нравится этот голос… он такой… родной.

Проморгавшись от яркого света, я огляделся. Мир вокруг казался громадным, просто гигантским, а на меня смотрели два больших и слегка прищуренных алых глаза, с белой линией бровей над ними и столько в них было любви… я буквально утонул в посылаемых мне флюидах.

Наконец, сфокусировав расплывающееся зрение удалось более подробно разглядеть это лицо; я не понимал откуда знаю все те слова и обозначения которые использую, но излагал мысли вполне свободно, информация лилась словно ручеёк, набирающий силу потока.

Коричневый, нежно-кремовый оттенок кожи. Лоб; на нём виднелась чёрная татуировка в форме паука, расставившего лапки в разные стороны. Странный и слегка острый нос, как мне показалось в тот момент, такой гротескный и большой. Периодически он то сужал свои два прохода, то расширял их — дышал. Лицо обрамляли белые, ярко-белые с отливом серебра пряди волос. Мне они казались невероятно прекрасными, такими сияющими и блестящими, что я не удержался и потянул свои крохотные ручонки, самозабвенно вцепившись в эту прелесть. Хотел просто пощупать, но пальцы не слушались и получилось лишь схватить и не отпускать. Лицо, склонившееся надо мной, озарилось улыбкой и я услышал смех — заливистый, звонкий, как звуки Божественных колокольчиков. И тут моё внимание привлекли уши, которые периодически подёргивались и вздрагивали. Это было так забавно — весело. Моё личико растянулось в беззубой улыбке.

— Мама!.. — я знал, что это именно моя мама, родная и такая любимая. И на душе стало хорошо, спокойно. Вдруг я понял, — её объятия гораздо надёжнее нежели стенки моего домика.

— Тринаверсе… — тихонько шепнув, нежно улыбнулась она мне, и поправив ещё влажные волосики на моей голове подула своим обжигающе тёплым дыханием…

— Тринаверсе! Тринаверсе!..

Услышав столь настойчивый зов откуда-то со стороны я испугался… Резко мои глаза раскрылись, но первое, что я увидел над собой, была та самая женщина — с кремовой кожей, но почему-то с золотыми волосами и сапфирово-синими глазами полными невероятно тёплой любовью во взгляде.

— Мама?.. — слабо проговорили мои уста, покуда глаза фокусировались и пытались сложить картинку воедино.

— Мама?.. Пятница-кун, о чём ты таком замечтался?..

Услышав знакомое «Пятница-кун», я вздрогнул, проморгался, после чего, с удивлением обнаружил Шестую — самую обычную и привычную сестру Шестую, которая, одетая всё в ту же зелёную блузу и штаны, склонилась надо мной, усталая, бледноватая, но в целом — радостная. Её уши были расслаблены, даже не дёргались, в то время как глаза… они улыбались, по-настоящему радостно.

— Я так похожа на твою маму?.. — склонила она голову набок, слегка нахмурившись.

Я же, находясь в полусонном состоянии, вновь слегка «залип» любуясь её внешностью, вдыхал её аромат, который мне казался прекрасней всего на свете. Почему — не знаю. Это было не похоже на похоть, или сексуальный интерес, который так легко разжигается и так легко гасится одним неосторожным движением — нет, это было иное чувство, более величественное, значимое и почему-то такое необходимое для меня.

— Пятница-кун. Ау!.. — она помахала рукой у меня перед глазами. Я моргнул, после чего мои уши дёрнулись и слегка прижались к голове.

— Я не сплю, Шестая. Просто… ты очень красивая. Вся в маму.

Шестая, хмурясь, выпрямилась. Посмотрела на меня с недоумением и подозрением. Я же, с немалым трудом смог усесться на кровати… чтобы обнаружить себя в такой привычной и комфортной лазаретной комнате. Любовь моя!.. Да, я люблю отдельные каморки, и отаку в стеллинге никак не исправить!.. Мне кажется, или это прозвучало очень странно?

Мои уши опять дёрнулись. Сестра покосилась на них.

— Маму?.. Откуда… что ты имеешь в виду? — поинтересовалась она, всё так же изучая меня своими прекрасными глазами.

— Ты похожа на нашу маму, Эль Селесу. Только глаза, волосы — папины, — уши у Шестой начали дрыгаться как у кошки, а на лицо наполз прелестный румянец.

— Пятница… я… с чего ты вообще взял?.. И… мне это только Отец говорит, обычно, — она выглядела невероятно смущённой. Вот просто до безумия.

Я же прислонился спиной к стене, немного перевёл дух. Даже после сравнительно небольшой нагрузки чувствовал себя уставшим: сердце колотилось, тело объяла слабость. Невольно, я снова вспомнил тот сон: тот я, который был там… он ведь чем-то походил на меня в теперешнем облике. Но он был меньше, совсем крохотный, как и… «Тринаверсе! — прорезала сознание вспышка, — она ведь что-то упоминала о памяти!..»

— Пятница-кун? — видимо, на моём лице отразился мыслительный процесс, потому как Шестая занервничала.

— Я видел её. Маму… нашу, — на последнем слове меня так и подмывало сказать «вашу», но как только это слово должно было слететь с языка, его точно бы кто-то заблокировал, заставив меня произнести его иначе… И тут я почувствовал, что да, она и моя тоже, в полной мере.

Странно: я эту женщину-стеллинга не знаю, не понимаю, да и не пересёкся с ней никогда в своей жизни, но увидев в странном сне-воспоминании, тут же привязался к ней всей душой.

… или, это не мои чувства, а наследство Тринаверсе?

— Маму?.. Но ведь… это невозможно, Пятница-кун, — Шестая, в растерянности уселась на стул, задумчиво наматывая на указательный палец прядь волос. — Стеллинги не помнят свои первые годы жизни. Мы рождаемся, как мне папа говорил, очень маленькими, значительно меньше человеческих младенцев и поэтому, пока растём и дорастаем до размеров обычного ребёнка, наша голова… разум, меняется. Знания и приобретённые за этот срок навыки у нас сохраняются, а вот личная память исчезает… — в этом месте та замерла, после чего подняла на меня глаза и уставилась словно удав на жертву. — Но ты ведь ничего не помнишь, сам же говорил.

— Сложная история, — не менее задумчиво произнёс я со вздохом, обратив внимание на то, как дёргались мои уши. М… а оно разве?.. А, забьём. — Кстати!.. — поспешил я перевести тему. — А как я тут оказался? Что с испытанием?..

Лёгкая улыбка, даже некоторая весёлость, тут же сменились на мрачное выражение лица. Та вздохнула, скрестила руки на груди.

— Ты… точно хочешь это знать?.. — заметив интерес в моих зенках, она отвела свой взгляд в сторону. — Хатер’эр-кат… он чуть не убил тебя, Пятница-кун. Я… меня еле оттащила от него Первая. Если бы не она, то в нашей общине, скорее всего, стало бы ещё на одного стеллинга меньше — в этот миг в её взгляде и выражении лица скользнуло что-то жуткое, я бы даже сказал, зловещее. Мою спину словно льдом окатило, а волосы поднялись будто наэлектрезованные.

— …Шестая? Сестричка?.. — осторожно обратился я к ней. Та вздрогнула… и натянуто, донельзя фальшиво улыбнулась.

— Я… чувствовала, что с тобой что-то… происходит. Недоброе. А потом… я ощутила твою смерть, — Шестая смолкла, давая возможность мне осмыслить сказанное. У меня внутри всё как-то… сжалось. — …я ведь почувствовала смерть Тринаверсе в темнице, пусть и не поняла в тот момент, что именно это было. И, когда… ощущение повторилось… — она, сидящая на моей кровати, прижала ушки к голове и обняла саму себя при этом поджав колени к груди, словно сильно замёрзла. — Я не хочу больше никого терять. — прошептала еле слышно. — Не хочу, не хочу, не хочу… — и слёзы покатились по её щекам.