Катэр Вэй – Теперь я стеллинг! (страница 34)
В перду медведя!..
Хочу! Давай, не тормози!
Смена покровителя!
…сука!.. Тельпомеш и его друзья!
Разочарованно сплюнув на пол, я снова улёгся под одеяло, после чего, не питая особых надежд, попытался расшевелить Систему на покупку нового Покровителя.
Потыркавшись ещё минут десять и признав, что Тельпомеш и его заточки — это нецензурного размера имба, я, разочарованный, всё же уснул.
Каменная зала невероятных размеров с множеством выдолбленных на стенах лиц и тел. Природный цвет камня — серый, был неведомым образом доведён до сверкающе-блестящего белого, точно бы мрамора или извести. Зала, освещённая мощным, но потусторонним голубоватым сиянием, которое исходило от некоторых фигур на стенах сотворённых рукой искусного мастера. Стеллинги — множество их, сплетённых в единый большой узор, образовывали подобие корневой системы. Можно было даже сказать, что эти каменные изваяния, застывшие, словно живые — части невероятного и фантастически гигантского древа, уходящего ввысь настолько, что крону его можно было разглядеть лишь с трудом. Могучая кафедра, с ярусами каменных столов вырезанных из цельного куска породы, образующая единую конструкцию — всё это создавало непередаваемую атмосферу, торжественную, но будто потустороннюю, нереальную.
Освещённые этим космическим сияние, за столами восседали старейшины — стеллинги, на чьё лицо и тело уже легли первые, но не последние следы старости. Пятеро было их; пятеро почтенных старцев, что вели общину. К процветанию ли, упадку ли, но именно они решали то, каким будет завтра Убежище. Пятеро — с золотыми волосами, в простых мантиях ярко-пурпурного цвета; и пусть сама ткань была грубой и невзрачной, но этот насыщенный, богатый пурпур…
Перед возвышением с трибунами располагался круг из затейливой вязи странных символов, чей рисунок рука мастера умело увековечила на каменном полу. В этом кругу, преклонив колени, стоял стеллинг. Взрослый, мужчина, с донельзя усталым лицом, которое, впрочем, сохраняло достаточную стать и холод, необходимый для поддержания статуса.
— Разджол-наум, ты хочешь нам сказать, что не о чем беспокоиться общине нашей, ибо дитя твоё пусть и больно душой, но здорово умом и телом?.. — говорил старейшина, который занимал середину. Его волосы были собраны на затылке в высокий и роскошный хвост. Разджол-наум, находясь под холодными перекрестиями взглядов старейшин, кивнул.
— Кажется нам, Разджол-наум, что что-то ты не договариваешь общине нашей. Слухами странными сень великого древа множится, точно бы и не Тринаверсе это. Что ответишь на высказывание сие? — на губы центрального старейшины наползла лёгкая полуулыбка, немного насмешливая.
— Духи говорят, что под сенью великого древа завелось нечто чужеродное и опасное; как на это ты ответишь, Разджол-наум? — эту фразу произнесла старуха, женщина, крайняя справа, чьё пергаментное лицо слагалось из паутины морщин, покуда глаза, впалые и чуть прикрытые веками, блестя зеленоватым блеском, изучающе водили по гостю.
— Люди говорят, что Великое зло пришло с нами в сей мир; они ищут, охотятся и даже убивают нас. Что на это ты ответишь, Разджол-наум? — теперь говорил стеллинг с лицом, украшенным шрамами, с рассечённой бровью и кривым носом, у которого из-под мантии выглядывало железо доспеха.
Больше никто из старейшин высказываться не торопился. Но Разджол-наум напрягся телом больше прежнего, ещё сильнее его сущность сжалась, точно бы пружина перед тем, как выстрелить собою в воздух. Не поднимая взгляда, он ответил:
— Шесть путей стеллинга укажут и покажут, достойна ли моя дочь быть сенью великого древа; возможно, звёзды будут к ней благосклонны и она снова вспомнит себя и свою суть.
— А если не вспомнит, Разджол-наум? А если взаправду приютили мы зло в корнях древа?
После этой фразы наступило леденящее душу молчание. Наконец, стеллинг поднял глаза.
— Тогда я буду первым, кто оборвёт жизнь этой твари, старейшие. И не будет ей спасения или покоя…
Утро в Гелоне начиналось с первыми лучами солнца. Именно тогда, местный собор, огласив округу ударами колокола, начинал свою утреннюю службу во славу Шестирукого владыки. Птицы защебетали и взмыли в небеса, обеспокоенные волнами шума. Раньше всех, конечно же, просыпались крестьяне, которых нужда и труд сгоняли на поля и пастбища; от них чуть отставали ремесленники и торговцы. Последними же, как правило, просыпались важные господа и особы, вроде местечковой аристократии. Впрочем, были и те, кому покой и сон только снился.
— Проходите сюда пожалуйста, Ар Густаве.
Устало вздохнув, Ар Густаве поправил перевязь полуторника, закреплённого на поясе. Его лицо, надо сказать, за прошедшие дни несколько осунулось, даже постарело; что, впрочем, не мешало ему оставаться верным и въедливым слугой короля. Однако, мешки под глазами, как бы, намекали о том, что не мешало иногда позаботиться и о себе; на щеке, между тем, продолжал рубцеваться рваный шрам, оставшийся после роковой встречи. Из-за него, когда Ар пытался улыбнуться, вместо прежней лучезарной улыбки получалось что-то жутковатое и нечеловеческое.
Возле берега небольшой реки, текущей неподалёку от города, сейчас собралась целая компания. Стражники, пейзане, горожане. Все они, переговариваясь между собой, заметив прибывшего Ара, расступились, открывая благородному дорогу к предмету их интереса, а именно, на недавно вытянутый из речных вод мешок, мокрый, набитый чем-то под завязку и тяжёлый даже на вид, который кинули на самое дно, из расчёта, что тина и водоросли прикроют его и тем самым скроют от посторонних глаз. Густаве, окинув раздражённым взглядом толпу, ничего не произнёс, но только подошёл ближе и ослабил шнур мешка.
Под лучами утреннего солнца блеснуло золото, небольшие кругляши грубой чеканки, с изображением Танцующего Шестирукого. По толпе прошли шепотки и ахи, точно бы они только сейчас узнали о содержимом; впрочем, вероятно, для кого-то оно так и было.
Рыцарь затянул пояс мешка, слегка приподнял его, прикидывая вес. И результат… Ар Густаве Сильдориан, грязно выругавшись, отпустил мешок, и, в каком-то полуотчаяньи, поднял глаза к небу и протянул к нему же свои трясущиеся ладони с растопыренными пальцами застыл каменным изваянием.
Люди, наблюдавшие за реакцией благородного, в испуге попятилась назад.
А рыцарь Тельпомеша третьей ступени, Ар Густаве, устремив свой взор в небо мысленно проклинал тот день, когда он решился приехать в этот чёртов городишко. Проклинал чёртова стеллинга, с его одержимостью, выступлениями и прочим. Проклинал саму Гелону, которая, точно бы вязкое болото, с каждым днём всё больше втягивала его в себя. В итоге, он разошёлся так, что закинув голову, издал нечеловеческой силы вопль.
Народ в изумлении и ужасе прыснул в стороны.
А Ар Густаве проклинал всё на свете потому, что мешок весил так… словно бы в нём была тысяча мер. Чуть больше, чуть меньше, но где-то около того.
Но, даже несмотря на временную слабость (небольшой нервный срыв) Густаве, всё же являлся профессионалом — может и не лучшим, но дотошнейшим и вернейшим слугой короля. Вскорости, Ар смог справиться с эмоциями: его лицо снова превратилось в холодную маску, подобающую человеку его сословия.
— Как вы это нашли?..
Щекастый парень, зябко поёжившись, вышел вперёд, после чего стукнул кулаком по груди, брякнув кольчугой.
— Ар! Мы нашли его после того, как Эр Гагнер, присланный церковью, помог разобрать нам бумаги покойного Вана Ганидзе!.. — он был явно молод, даже усы только-только начали пробиваться на его лице. Ар погладил бородку, серебрившуюся на солнце. Молодчик, расценив это как знак продолжать, сглотнул, снова стукнул по груди. — В одной из его расходных книг несколько раз упоминалась река Геланика! И, как вы и приказывали, «Цепляться за каждую мелочь», мы прочесали реку в нескольких местах, прежде чем
— Хвалю, — рыцарь положил руку на перекрестье меча. — Кто таков будешь? — щёки стремительно раскраснелись.
— Борлох, ваше справедлейшество! — Ар кивнул, затем окинул того взором. Прищурился.
— Теперь ты мой поверенный, до тех пор, пока я буду охотиться за Отродьем, — и, не давая переварить новость (судя по расширившимся зрачкам — молодчик готовился хлопнуться в обморок), продолжил, — день только начинается, вперёд. Нам нужно ещё многое успеть.
И, не оглядываясь, Ар направился в сторону оставленной неподалёку лошади — пегой бело-коричневой кобылке, которую держали под уздцы.
Борлох, которого со смехом и хохотом растолкали товарищи, припустил вслед за своим теперешним патроном.
«Что только, ррейх подери, творится в этом городе?!» — устало подумал Ар, взбираясь в седло кобылы.
С тяжёлым сердцем, он сложил про себя молитву, после чего посмотрел по сторонам, ожидая какого-нибудь знака от своего владыки. Но ответа, как понимаете, не последовало, разве что Борлох, которому Ар наказал выдать лошадь (пришлось отобрать у кого-то из духовенства), при попытке взобраться в седло, умудрился соскользнуть и плюхнуться оземь всем телом, при этом, звонко брякнув обмундированием. Несильно, но очень пыльно. Детвора собравшаяся поглазеть на происходящее, да и остальные любопытные зеваки, смеясь, подтрунивали над несчастным парнем, лицо которого щедро залило пунцовым оттенком. Поглядывая на неуклюжего бойца, который натужно пыхтя, упорно пытался взгромоздиться в седло, Ар усомнился в своём решении… впрочем, не в его правилах было забирать данное слово назад.