Катажина Грохоля – Трепет крыльев (страница 3)

И мне стало ужасно стыдно: я и в самом деле подумала, что она что-нибудь возьмет, что обманет, что украдет.

— Дай кошелек, — велела она.

И я дала со словами:

— Здесь у меня служебные деньги, а тут мои.

Потому что мне хотелось показать, что я ей доверяю, что я вообще доверяю людям, что я не такая, как все, кто их осуждает, подозревает, сторонится.

И она взяла у меня кошелек, и держала его все время на ладони, чтобы я видела, что она ничего с ним не делает, а потом вернула. Мне было неудобно проверять, не пропало ли что-нибудь, но ведь она его не открывала, я же все время на него смотрела.

— Вот видишь! — сказала она.

И я пошла отправлять посылку. Представительство DHL находилось на другой стороне Маршалковской[4], и когда я доставала служебные деньги, то улыбнулась: в кошельке было четыреста злотых — доказательство того, что людям можно верить. Вероятно, я поступила глупо, отдавая цыганке свой красный кошелек в знак того, что не считаю ее воровкой. Или нет, не глупо: ведь теперь она теперь знает, что не все такие…

А потом я заглянула в другое отделение, где лежали мои двести тридцать злотых. Их там не было.

Но она же могла взять все, правда?

Так что вообще-то она поступила честно.

А я вообще-то была счастлива. «Вообще-то» — хорошее словечко. Этакое прикрытие для всего, чего мы не хотим сказать. Вообще-то хорошо значит: «Нет, не хорошо, почти плохо, но зачем тебе об этом знать?» Вообще-то здорова значит: «Больна» или «Была больна», или: «Еще не пришла в себя, то есть в целом здорова, но это не твое дело». Вообще-то я думала тебе позвонить… значит: «Нет, я не собиралась звонить, но не знаю, что сказать, и слово “вообще-то” должно дать понять, чтобы и ты тоже не звонил».

Вообще-то у меня есть время — и небольшая заминка на слове вообще-то. У него словно бы какой-то специфический акцент, как у иностранного слова, немного протяжный, певучий, после первого слога во, отделенного паузой от остального.

Вообще-то означает почти ложь.

Вообще-то у меня все в порядке.

Это значит: «Вовсе нет».

Но прежде, чем я стала вообще-то счастлива, я была просто счастлива, по крайней мере, мне так казалось. Хотя нет, тогда еще не казалось. Тогда я еще смеялась, и глаза у меня блестели, и я знала, что любима, потому что если кто-то так сильно хочет быть с тобой рядом, заниматься любовью, говорить о будущем, иметь детей — это, наверное, значит, что он любит тебя, правда?

Свадьба вообще-то была удачной. Мне очень хотелось, чтобы на капоте машины лежали бледно-розовые розы… Да, я знаю, это вульгарно и пошло, но я когда-то так для себя решила, а в этот день мечты должны сбываться. Но он не купил этих роз, бледно-розовых, которые должны были лежать на капоте у меня перед глазами, и у других перед глазами, этих роз, которые должны были заставлять людей улыбаться: «Гляди, гляди, свадьба едет!», — он не купил. Какая мелочь, ерунда! Подумаешь — невыполненное обещание, это не так важно…

— Ой, забыл! Но ты же не передумаешь из-за такого пустяка? Не порти нам этот особенный день! Ну, не дуйся… Ну, дорогая…

И «дорогая» сделала вид, что это пустяк, хотя для нее это было очень важно.

Я улыбнулась и позволила себя поцеловать: мол, прощаю — потому что приняла его слова не порти нам этот особенный день за извинение.

Потому что любила.

А потом мать мужа поцеловала меня в общем-то сердечно и сказала, что это хорошая свадьба, хотя свадьба с Кристиной была очень красивая, и застолье у нас получилось неплохое, хотя на первую свадьбу сына они снимали ресторан, но сейчас тоже действительно очень, очень даже мило, и она от всей души желает мне счастья, потому что ее сын — замечательный парень, и хотя Кристя, разумеется, не сумела его оценить, я — это совсем другое дело…

А потом свекор расцеловал меня в обе щеки, шлепнул по попке и сказал:

— Здоровья, здоровья и счастья, потому что здоровье было и у тех, что на «Курске», ха-ха!

И добавил:

— Кристя.

Хотя меня зовут Ханка.

Я вышла замуж, хотя мне предстояло стать второй женой.

«Это хорошо, — думала я, — он уже один раз обжегся и понял, что важно, каких ошибок надо избегать, а я верю ему, и полагаюсь на него, и ничего не боюсь. Потому что ведь нельзя судить человека только за то, что он был когда-то женат, недавно и недолго. Это была ошибка. Человек не совершенен, он всегда делает ошибки, за такое не дисквалифицируют, ведь каждый может ошибиться. Кроме того, это ведь она сама от него ушла, и он не виноват, что распалась семья. Первая жена, Кристина, ушла без предупреждения, ровным счетом ничего ему не сказав: он просто вернулся однажды домой, а там нет ни ее вещей, ни ее тахты, ни книг, ни дисков. И она ни слова ему не написала. Соседи знали обо всем, помогали ей собираться, вынесли тахту и коробки, а он ни о чем не знал. Как это, должно быть, страшно, как унизительно! Так что в том, что брак оказался неудачным и коротким, его вины нет.

Он долго не мог прийти в себя, пытался поговорить с ней, наладить отношения, выяснить, что случилось, но ничего не вышло, потому что она бросала трубку, когда он звонил, а потом сменила номер телефона и пригрозила, что обратится в полицию, если он будет ее преследовать! Вскоре он получил повестку, и они встретились в суде. Но ведь люди должны расставаться по-человечески, правда? А она ему даже шанса такого не дала, будто бы и не женой была, а лишь случайным прохожим в его жизни.

И он действительно страдал, особенно тогда, когда мы с ним познакомились, такой грустный был и отчаявшийся, тяжело было даже смотреть на него.

— Я больше ни одной женщине не поверю, — говорил он, а я знала, что это неправда, потому что он увидит, какая я, и убедится, что не все женщины такие, как Кристя.

Хотя тогда я его еще не любила, и только сердце у меня разрывалось при виде того, как он страдает.

И я ненавидела Кристьку, его первую жену, и завидовала ей — он так ее любил!..

— Ты моя надежда на будущее, — говорил он и прижимал меня к себе в автобусе сто семьдесят пятого маршрута, у заднего стекла, и целовал в губы, несмотря на то, что в автобусе было полно людей.

Я опускала голову, а он поднимал ее за подбородок и говорил:

— Пусть все видят, что я тебя люблю.

И все видели, а я заливалась краской от удовольствия.

Краснела от смущения и от радости.

Он не стыдился меня.

Я стыдилась себя. Всегда.

Я решила тебе написать, мне так легче. Ты совсем не знаешь меня, хотя любишь, я уверена. Я ощущала твою любовь, но не была с тобою честна.

Не каждому предоставляется возможность хотя бы миг побыть самим собой, отрешившись от того, к чему он привык. Любая перемена вызывает отторжение и страх, а критические ситуации, когда мы хотим быть настоящими, случаются нечасто, и повседневность снова опутывает нас тем, что так привычно и потому надежно. И если я не воспользуюсь этим моментом, то, как обычно, снова возникнет мысль: зачем, ведь это не нужно, хорошо и так, как было, я забуду, время лечит раны…

Я не хочу упустить этот миг. Сейчас я хочу быть честной по отношению к тебе и к себе самой, поэтому сижу и пишу, чтобы не жалеть потом, что отказалась от единственного в жизни, самого важного разговора. Я хочу дать время себе и тебе, иначе как нам жить дальше, если мы так мало знаем друг друга, а может, и не знаем вовсе.

Я начну первой, а потом, обещай, что ты каким-то образом ответишь. Подашь знак. Возможно, я узнаю что-то, чего не ведаю, чего мы не сумели сказать друг другу прежде.

Не может быть?

Мы не ощущаем себя любимыми до тех пор, пока хотя бы один человек на земле не узнает нас хорошо. Такими, какие мы на самом деле, а не такими, какими хотели бы быть.

Поэтому начну я, а потом, может, ты… позволишь мне лучше узнать тебя, хорошо?

Не знаю, как. Но уверена: ты поможешь.

Боже, я и не знала, что мне будет так трудно говорить об этом. Но я не хочу когда-нибудь пожалеть, что не сказала чего-то. Хотя сегодня жалею, что о стольких вещах не спрашивала: я хотела бы узнать тебя, но хочу, чтобы сначала ты узнал меня. Это нелегко, но я начинаю.

Начну с начала, с самого-самого начала. У меня всегда было ощущение, что я родилась с большой раной. В боку. Я уверена, что никто об этом не знал, но я почти помню, как спрашивала, откуда эта рана, но никто не слышал вопроса. А поскольку не слышал, то и не отвечал. Это была первая страшная вещь.

Рана была свежая. Всегда. Так, как если бы у меня вырвали кусок мяса. Не кожи, а именно мяса. С кожей все по-другому: ее можно прокалывать, втыкать в нее что-то, и ничего страшного не будет. Как-то раз на уроке математики я воткнула булавки во все пальцы и ходила на переменке, растопырив их, что вызывало восхищение у мальчишек, потому что выглядело классно. Мирек даже влюбился в меня, когда увидел это. Впрочем, он был влюблен в меня всю восьмилетку, даже травился из-за меня газом. Не до смерти. Так же, как и влюблен в меня был не до смерти. Он оставил открытыми дверь на лестничную клетку, в квартиру и на кухню, а потом засунул голову в духовку и открыл газ. Соседка из любопытства — дверь ведь была открыта — вошла и увидела его. Она велела ему немедленно вынуть голову из духовки и встать. Сейчас Мирек — директор склада, у него четверо детей и жена, которая приводит в дом бродячих собак.