Катажина Бонда – Очкарик (страница 26)

Вошел Джа-Джа. В руке у него был ее буклет, который он только что вынул из кармана и начал выпрямлять.

– Иди, сынок, отсюда. – Он прогнал Блажея жестом. – Можешь принести нам кофе. Сахар – в банке на сейфе. В той, из-под какао, о чем и свидетельствует надпись. Можешь заодно дать под зад Юлиану за то, что оставил меня без кабинета до июня. Мать предупреди, что я не приеду за ней. А если в течение месяца будешь бегать за пивом для папочки, то, может быть, я и не расскажу ей, как ты сегодня опозорился перед пани профайлером.

Он сел. Поставил на стол хрустальную пепельницу.

– Если та психованная украла документы, то мы их найдем. – Он многозначительно подмигнул ей. Стало ясно, что наконец она имеет дело с адекватным человеком.

– Очень на это надеюсь. Я осталась без копейки.

– У вас есть при себе оружие?

Саша побледнела и, подумав секунду, соврала:

– Я не ношу с собой оружие. В работе я пользуюсь исключительно интеллектом. Озвучиваю гипотезы, помогаю. Задержание подозреваемых – дело следователей.

Джа-Джа развалился на стуле, очень довольный собой.

– Вы можете найти труп?

– Первый или очередной?

– А это имеет значение?

– Все имеет значение, – заявила она. – В том числе и то, сколько времени прошло с момента исчезновения. Собранные виктимологические данные. Место. Тактика опрашивания связанных с жертвой людей. Все зависит от того, какие данные вы мне дадите и что я соберу сама. Вы ищете кого-то?

Банка с голубой краской опустела прежде, чем Ася Петручук закончила граффити. Ася потрясла пульверизатор, чтобы выжать еще хоть несколько капель, но удалось добыть лишь две жалкие кляксы. Она покопалась в поясной сумке. Вылезший из кармана мобильный отскочил от узкой доски строительных лесов и рухнул вниз так быстро, что Ася потеряла его из виду уже на уровне своих ступней. Девушка, скорее, представила, чем услышала глухой удар о бетон.

Она с трудом смирилась с утратой, подбодрив себя тем, что сама она жива и здорова. После полета с высоты двадцати восьми метров от нее остался бы лишь костно-мясной фарш. Надо быть осторожнее. Придержав зубами перчатку, она освободила одну руку. Потом до половины застегнула карман, чтобы из него больше ничего не выпало, и проверила еще раз наличие необходимых материалов. Что и требовалось доказать: лишь пустые упаковки. Что за невезение или, скорее даже, недальновидность. Восхождение на старую водонапорную башню на улице Скарповой и рискованный спуск на веревке с двумя старыми альпинистскими карабинами, которые могли и не выдержать ее пятидесяти килограммов, заняли почти час. На рисунок ушел еще час. Все продвигалось согласно плану, если не считать, что она не смогла закончить главную надпись, потому что не хватило одной банки краски. Придется вернуться сюда еще раз. Ася не была уверена, что у нее получится сделать это в темноте. Особенно ее пугал выход на наружную антресоль. Завтра ключи от башни придется вернуть на место. В понедельник из командировки возвращается ее отец, руководитель бригады, нанятой для ремонта башни.

Асе было известно, что до вечера понедельника рабочие разберут леса, которые сейчас закрывали ее произведение от любопытных взглядов прохожих. Открытие клуба-кофейни было запланировано на вторник. Никто не знал, как будет выглядеть свежеотреставрированная башня. Это должно было стать для горожан сюрпризом. Мэр перережет ленточку, по лестницам будут ходить толпы зевак. Польские белорусы получили это здание, чтобы устроить здесь очередную ярмарку народного кича. Ася была сыта по горло пробелорусской политикой местных властей. Поляков в Хайнувке дискриминировали. Любой, кто решился открыто сказать о том, что городской бюджет идет исключительно на национальные торжества, тут же оказывался в черном списке как польский фашист. Несколько школьных знакомых Аси уже получили такие ярлыки вместе с судебными разбирательствами за аморальные действия и подстрекательство. Как правило, они не делали ничего плохого. Например, вышли с транспарантом в День независимости либо осмелились на высоких тонах критиковать действия местной власти во время официальных празднеств. Полиция наказывала граждан даже за выкрики «Коммуна, вон» или «Слава героям».

Ася не была связана с этой группой. Никто и никогда не посмел бы отнести ее к местным скинхедам, несмотря на то что она носила черные штаны милитари и коротко стриглась. Дочь бывшего работника пилорамы, который сейчас занимался разного рода строительными работами по заказу местного совета, и примерная ученица третьего курса лицея, называемого в народе «поляком», поскольку в Хайнувке было только два общеобразовательных средних заведения. Каждый учебный год она заканчивала на «отлично», но все равно ее аттестат считался менее престижным, чем «корочка» другого лицея, с белорусским языком обучения. Это второе заведение было отлично оснащено, в нем молодежи предлагались различные дотации, стипендии, языковые факультативы, кружок кинолюбителей и собственная газета. Имелся даже волейбольный клуб, который играл в первой лиге и щедро финансировался, потому что белорусский лицей как учреждение, поддерживающее культуру национального меньшинства, получал кучу денег как от Евросоюза, так и от многочисленных министерств. Кроме того, у дирекции лицея имелись выгодные связи и возможность пользоваться помощью из-за восточной границы. Выпускники «белоруса» могли рассчитывать на стипендии из России, Белоруссии или других бывших соцстран. Учащиеся «поляка» не имели никаких шансов в соперничестве с белорусами, которые в этом городе на каждом шагу получали поддержку. Ася постоянно слышала дома нарекания отца.

– Здесь власть по-прежнему принадлежит советам, – повторял он, как мантру. – Хайнувка была и будет красной. Ничего не изменилось с тридцатых годов прошлого века. Это бывший рабочий поселок, территория потомков пролетариата. Несмотря на то что в стране у нас демократия, здесь все осталось как при коммунизме, потому что у руля были и есть гэбэшники и новые коммунисты, пусть они и выставляются под совсем другими знаменами. Что они, собственно, и делают.

Он подсовывал дочери различные публикации на тему, статьи из независимой прессы, высылал линки на электронную почту. Но ни разу так и не решился озвучить свое мнение на публике. Дочь соглашалась с отцом, но считала его трусом. Они отчаянно ссорились, когда Ася обвиняла его в конформизме. Отец так никогда и не объяснил своего поведения. Иногда лишь бессильно разводил руками, говоря, что у него, не в пример ей, уже нет никакого выбора. Он живет здесь с детства. Благодаря этой системе он сбежал из деревни, окончил вуз. Не уехал, когда для этого был подходящий момент. А теперь ему только и остается, что заботиться о семье, обеспечить ей, дочери, хороший старт во взрослую жизнь. Чтобы она как можно быстрей покинула этот город и не была вынуждена жить в обмане, как они с матерью.

– Ты поймешь это, когда вырастешь, – заканчивал он разговор.

– Я уже почти совершеннолетняя, – огрызалась Ася.

Отец лишь смеялся:

– С волками жить – по-волчьи выть.

А мать добавляла, что ласковое теля двух маток сосет.

– Или умирает с голоду, – парировала разозлившаяся Ася и закрывалась в своей комнате, чтобы почитать о настоящих героях. Людях, которые не притворялись даже во время войны, когда риск был несоизмеримо больше. Тогда они рисковали не потерей работы, знакомств, симпатии общественности, а собственной жизнью.

Ей импонировали их поступки. Она тоже хотела жить как они. Бескомпромиссно и смело делать выбор. Говорить то, что на самом деле думает, и упорно бороться за свои идеалы. Бурого, Инку, Лупашку, Железного и Акулу – «проклятых» или «отверженных» солдат, участников антикоммунистических подпольных организаций послевоенного времени – она носила в сердце, как семью, и поэтому именно их портреты нарисовала только что на фасаде башни. После того как с лесов будет снята защитная пленка, огромное граффити, представляющее «проклятых солдат», будет видно уже с перекрестка перед костелом.

Это была ее дань героям и одновременно собственный каминг-аут. Асе уже осточертело быть хорошей девочкой. Она признавала, что отец прав, и именно поэтому решила, что раз уж открытая борьба неэффективна, следует спуститься в андеграунд и сломать систему изнутри. Провокацию она придумала несколько дней назад, когда Братство православной молодежи пригласило учащихся местных школ на показ фильмов Ежи Калины. В рамках показа должна была состояться дискуссия на тему: «Бурый – не наш герой». Для местных белорусов Ромуальд Райе был лишь жестоким убийцей. Военным преступником, психопатом, которому доставляло удовольствие издеваться над неполяками. Факт, что его посмертно реабилитировали и наградили, а его деятельность изучали в школе местные дети, вызывал в Хайнувке немалое возмущение.

Ася была уверена, что в случае чего польские националисты поддержат ее. Конечно, она боялась. Надеялась, что ей удастся как можно дольше сохранять в тайне авторство граффити, а может быть, полиция никогда и не догадается, кто является его создателем, но на самом деле, в глубине души, она не могла дождаться, чтобы знакомые из Исторического общества Дануты Седикувны узнали правду. Считала, что делает все правильно, даже если это закончится отчислением из школы или приговором суда. Если тайное станет явным, она возьмет всю вину на себя, потому что ее главный кумир – Инка – именно так бы и сделала.