Катарина Причард – Дитя урагана (страница 52)

Все же он пришел, и мы простились среди чемоданов, ящиков с книгами и прочих моих пожитков. Мне не верилось, что чувство его ко мне не просто мгновенная вспышка вроде лесного пожара, которая быстро угаснет. Расстались мы грустно, так и не признавшись, насколько сильно влечет нас друг к другу.

Лиззи и Эмили пришли попрощаться со мной. Лиззи со слезами умоляла:

— Не ездите в эту Австралию, мисс. Там вас кенгуру могут сцапать.

Я объяснила ей, что кенгуру совершенно безобидные и кроткие животные и что люди сделали им гораздо больше вреда, чем они людям. Других моих друзей беспокоили подводные лодки; многие пытались отговорить меня от столь рискованного в военное время путешествия.

Плавание и впрямь было опасным. Первые две или три ночи наш лайнер «Восток» сопровождали миноносцы; судно рассекало бурные волны моря в кромешной тьме. На палубе запрещено было даже зажигать спички и курить. Спасательные пояса лежали прямо на койках, чтобы можно было воспользоваться ими в любую минуту. Но соседка по каюте мне попалась на редкость веселая и очаровательная. Она запаслась в дорогу бутылкой сухого «Монополя» и до поздней ночи потчевала меня вином и неприличными анекдотами. На другой вечер пришел мой черед угощать соседку шампанским и веселыми историями, хотя и не столь рискованными и остроумными, как те, что рассказывала она. И все же мы умудрились весело проболтать опасные ночные часы, а под утро даже поспать немного.

В Порт-Саиде мы узнали, что за последнюю неделю в Средиземном море было потоплено тринадцать судов. Все восхищались тем, как наш капитан перехитрил подводные лодки, двинувшись сначала на север, а затем держась вблизи африканских берегов. На окраине Порт-Саида спешно сооружали огромный военный лагерь. По слухам, он предназначался для войск из Галлиполи, хотя, когда мы отплывали из Англии, никаких разговоров об эвакуации не было. Предполагалось, что эвакуация будет проводиться в обстановке абсолютной секретности, но, судя по всему, сведения об операции просочились в Египет задолго до ее проведения.

31

Би и мой новый родственник, который уже много лет был другом нашей семьи, встретили меня в Коломбо.

Сестренка казалась счастливой и была очень мила; у Пэка в тропическом шлеме и белом костюме вид был тоже веселый и добродушный. Они повезли меня далеко в глубь острова в свое бунгало, стоявшее на вершине холма. Под холмом раскинулись каучуковые плантации, окруженные густыми джунглями.

Я прекрасно там отдохнула; иногда, объезжая плантации, Пэк брал меня с собой и рассказывал мне при этом всякие истории из тех времен, когда чайные и каучуковые плантации только начинали завоевывать эту страну, когда леопарда можно было встретить прямо на дороге, дикие слоны с шумом и треском выбегали из зарослей, кобры и «тик палонги» буквально осаждали вырубки, а худшим врагом новых плантаторов были малярийные комары.

Совсем недавно у себя в бунгало они увидели кобру, которая вытянулась посреди комнаты, слегка покачиваясь в такт музыке, потому что Би разучивала в это время ноктюрн Шопена. Слуги-буддисты не хотели убивать кобру. Пэку самому приходилось расправляться с этими змеями возле бунгало, и он делал это почти так же неохотно, как буддисты.

— Кобра ведет себя как джентльмен, — сказал он. — Раздувает зоб и шипит, показывает, что злится, и всегда предупреждает о нападении.

И все же, когда заклинатель змей приковылял к ним на холм со своими корзинками и флейтой, ему разрешили выманить всех этих смертоносных гостий, затаившихся в саду. Старик был из рода потомственных заклинателей, однако в тот день ни одна змея не услышала странных ритмических завываний его флейты, много часов звучавших над садом. За несколько месяцев до этого ему, впрочем, удалось выманить из гнезда самку кобру со всем ее выводком.

После стольких лет, проведенных в Лондоне, природа и обычаи востока завораживали меня. Просыпаясь на рассвете от грохота тамтамов, извещавших тамилов о начале работ на каучуковой плантации, я видела, как белый туман поднимается над зарослями. Потом бой, худощавый красивый юноша в белой куртке и набедренной повязке, приносил мне чай и бананы на бронзовом подносе. Ужин тоже бывал весьма живописен; за раздвинутыми шторами сгущался фиолетовый сумрак, в котором мерцали светлячки, старый почтенный «аппу» в тюрбане и в безупречной белизны куртке с медными пуговицами стоял за креслом «дораи», следя, чтобы блюда подавались с соблюдением должной церемонии. Рядом с «аппу» стоял его внук, который согласно обычаю учился прислуживать белому хозяину.

Как-то вечером мальчишка, не выдержав, прыснул со смеху, когда Би в ответ на какое-то замечание мужа ласково воскликнула:

— Нари наи! (Грязная собака.)

Старик дал мальчишке подзатыльник, и тот выбежал из комнаты. Пэк по-тамильски объяснил старику, верно служившему ему еще с тех времен, когда он юношей приехал на Цейлон, что жена его не хотела никого оскорбить. Просто она не понимает значения слов, которые произнесла, вот и все, поэтому «аппу» не должен наказывать внука за непочтительность. Это была прелестная комедия смешения восточных и западных нравов.

Мне нравилась музыка, которая доносилась к нам из ближнего храма, и деревенские танцы. Сингалезцев на плантации не было. Там работали тамилы, вывезенные на каучуковые плантации из Южной Индии, и система труда, установленная европейскими плантаторами, была крайне несправедливой. Вербовщики давали тамилам аванс для выезда из Индии; но потом они никак не могли отработать свои долги. Среди тамильских рабочих существовал кодекс чести, согласно которому сын брал на себя ответственность за долги отцов и дедов, так что практически он оказывался в кабале из-за постоянно растущего семейного долга. Всякого, кто убегал с плантации, полиция ловила и возвращала хозяину.

Тамильские женщины, хотя и казались довольно привлекательными в своих ярких цветных сари, были настолько истощены, что не могли выкормить грудью своих детей. При рождении ребенка компания подносила каждой матери банку сгущенного молока — это было не только дешевой рекламой молока, но и циничным признанием того факта, что система труда на плантациях лишала женщину дарованной ей природой способности выкормить собственное дитя.

На фоне прекрасного тропического леса бараки, в которых размещались рабочие-тамилы, оскорбляли глаз. Они представляли собой бесконечные ряды строений из рифленого железа, пустых и нестерпимо душных внутри; это было уродливое порождение стяжательства дельцов, заботившихся лишь о том, как бы выжать побольше прибылей из страны и ее обитателей.

Не удивительно, думала я, что сингалезцы не работают на плантациях. Самые бедные из их хижин и те построены из дерева и крыты пальмовыми листьями. В хижинах этих прохладно, их легко отстроить заново, когда время и ураганы их разрушат. В бараках из рифленого железа, считавшихся капитальными постройками, гнездились болезни, и они становились роковой западней для многих рабочих.

Сингалезские деревни словно вырастали из земли на прогалинах среди леса, подступавшего к ним со всех сторон. Кокосовые пальмы и широколистные бананы покачивались вокруг хижин, тут и там золотились плоды дынного дерева, созревали плоды манго. Женщины здесь носили алые цветы гибискуса в черных блестящих волосах. Изящные и стройные, в красных, розовых и зеленых сари, они порхали у домов или пробегали босиком по грязной деревенской улице. Когда же появлялся буддийский жрец в своем желтом одеянии, женщины сбегались к нему насыпать риса в его чашу и кланялись ему, молитвенно сложив руки. Они рассыпали цветы жасмина перед святилищами Будды.

Порой какая-нибудь девушка, точно наяда, купалась в придорожном роднике. Украшенные цветами и впряженные в тонгу лошадки проносились под перезвон серебряных колокольчиков; маленькие, местной породы бычки, понукаемые бронзовыми нагими погонщиками в набедренных повязках, тащили по крутым горным дорогам тяжело груженные повозки. В этих деревнях тоже царила нищета; бродячие собаки украдкой рылись в помойках. Слепые нищие просили подаяния. И когда мы с Пэком проходили по деревне, угрюмая толпа не раз провожала нас голодными взглядами.

Зато когда нам приходилось ездить на дальний край плантации, то сингалезец, хозяин небольшой усадьбы, расположенной там, дружелюбно встречал нас, протягивая нам зеленые «корумбы» с питьем. Удивительно вкусным было это ледяное кокосовое молоко! Пэк говорил:

— Не забудь и груму оставить немножко!

Тамил-грум бежал рядом с моей лошадью, отгоняя мух. Мухи эти жалили лошадей, приводя их в неистовство, и грумам приходилось гнать их рысью под палящим утренним солнцем.

Грум не сводил с меня тоскливых темных глаз, пока я пила, а когда я протянула ему «корумбу» он жадно вцепился в нее. Я, наверно, и не догадалась бы сама предложить ему напиться, если бы не Пэк. В отношениях с людьми, работавшими под его началом, он всегда сохранял доброту, хотя обладал огромной властью как управляющий компании, нанимавшей тысячи рабочих. Он выступал в качестве судьи, когда они ссорились между собой или даже разводились с женами, и, осуществляя свою власть, строго поддерживал дисциплину. Но, судя по всему, мой зять был добрым деспотом.