Катарина Причард – Дитя урагана (страница 21)

Обычно эти экспедиции происходили по субботам или воскресеньям, и возглавлял их младший хозяйский сын. У него была остроконечная рыжая бородка и водянистые глаза. Борода больше всего поразила мое воображение; и вообще он казался воплощением моего идеала фермера-австралийца: высокий, стройный, нервный, но сдержанный, с красивой, чуть вразвалку, походкой человека, привыкшего больше ездить верхом, чем ходить.

Мой герой из «Писем», Норфвест, и есть слегка замаскированный рыжебородый малый. Помню, однажды он случайно коснулся моей обнаженной руки, и я вся задрожала. Такого со мной еще ни разу не случалось.

Любовь никак не входила в мои планы. Я давно дала себе обет не влюбляться и не выходить замуж. Жизнь моя целиком посвящена одной цели, говорила я себе. Я должна стать писательницей! Все остальное не имеет значения.

Тем не менее было время, когда мы с Рыжей Бородой украдкой поглядывали друг на друга, словно ослепленные чем-то необъяснимым, что возникло вдруг между нами.

В моей записной книжке есть упоминания о «чудесной верховой прогулке» с Рыжей Бородой — мы целый день катались по окрестным лугам. Интерес Рыжей Бороды и Катарины Сусанны друг к другу, вероятно, заметили все. Вскоре после этой прогулки отец Рыжей Бороды игриво заметил:

— Строить глазки моему сыну — напрасный труд, мисс Как-вас-там. Он уже обручен с дочерью наших старых друзей.

— А я никому и не строю глазки, — с достоинством отвечала мисс Как-вас-там.

После этого я и не взглянула на Рыжую Бороду; всеми силами старалась я скрыть волнующее чувство, которое он вызывал во мне. Больше уж не было ни встречающихся взглядов, ни робких улыбок. И когда он наездом появлялся в усадьбе с дальних пастбищ, я даже избегала говорить с ним.

Отец Рыжей Бороды был старик добродушный, но с норовом. Он приехал в эти места одним из первых и получил во владение огромную полосу девственной земли по ту сторону Дарлинга. Жене его, тихой, милой женщине, разделявшей с мужем все тяготы, пришлось в свое время мириться со многими лишениями. Бывало, во время родов, рассказывала она, ей помогала одна только местная старуха.

Достигнув благосостояния, наш пионер приобрел важность, стал гордиться своим семейством и владениями. «У него все куры яйца о двух желтках несут», — заметил однажды какой-то гость. И хотя закладные тяжким бременем лежали на тех тысячах акров, что принадлежали ему, по поведению хозяина вы об этом никогда бы не догадались. Он всегда был весел, изысканно вежлив и в широте и щедром гостеприимстве следовал лучшим традициям скуоттерской[9] аристократии. Скупщики опалов, священники, коммерсанты, торговые агенты, странствовавшие между Уилкэннией и опаловыми приисками, — все могли в любое время получить в его усадьбе еду и кров: а рядом с сараем для стрижки овец стоял барак, где останавливались свэгмены[10] и прочий бродячий люд, для которого на много тоскливых миль кругом не было другого пристанища. Засуха опустошила земли. Я восхищалась отвагой, с которой старик балансировал на грани разорения, но порой меня изумляло его тщеславие.

— Должно быть, вам очень интересно, мисс Причард, попасть в такую литературную семью, — однажды за обедом обратился он ко мне через длинный стол.

При моем воспитании и привычке к каждодневным домашним спорам о книгах, поэзии и искусстве, при том, что отец всю жизнь проработал журналистом, невозможно было принять эти слова всерьез.

Но я припомнила, что действительно одна из замужних дочерей хозяина когда-то выпустила книжку, а другая дочь сочиняет сказки.

И я смиренно ответила:

— Да, конечно.

По случаю начала дождей все жители на добрую сотню миль окрест были приглашены в усадьбу на бал. Автомобили еще не проникли в эти края. Многие считали, что они никогда не смогут пробиться через песчаные заносы по едва различимой колее. Гости высылали вперед подставы и проезжали верхом либо в экипажах, порой правя целой четверкой лошадей. В день торжества был дан роскошный обед. После этого гости не разъезжались еще трое или даже четверо суток.

Я писала маме: «Мы танцевали на веранде, а крышу у нас над головой образовывали розовые бумажные цветы и белый муслин, прикрепленный к ветвям и как две капли воды похожий на туманную дымку в саду в пору цветения миндальных и яблоневых деревьев. Пятна света падали с потолка, словно огромные розовые соцветия. Их отражения дрожали, расплывались по натертому до блеска полу.

Я была в шифоновом платье, которое ты мне прислала. Казалось, меня окутывало облако. Словно из тончайших перистых и кучевых облаков ты скроила одежду и сшила ее серебряными нитями звездных лучей. Она колыхалась и растекалась волнами вокруг меня. Я вплела жасмин в волосы и большой букет его приколола к платью, вполголоса повторяя слова из «Песни облака» Шелли.

Не имея здесь ни родных, ни друзей, я обратилась за одобрением к большому зеркалу. Каждый гадкий утенок, милая мамочка, с детства мечтает о лебединых крыльях и с надеждой глядит в зеркало, ожидая всякий раз чудесного превращения.

Из зеркала на меня смотрела девушка в прелестном платье, украшенном белыми цветами; у нее были бледные щеки, дорогая ма, и большие глаза; волосы легкой тенью обрамляли лицо.

«Ну что ж, — сказала я, обращаясь к своему отражению, — ни разу за все свое безгрешное существование ты не прожигала жизнь, любезная дама. Начни сегодня, не то, как знать, вдруг завтра будет поздно. Кто не смеется, тот должен плакать».

И, так сказать, намотав на ус это мудрое изречение, я вышла к гостям».

Мужчин на балу было больше, чем дам, и у меня мгновенно появился пылкий кавалер — высокий, нескладный тип с торчащими, как у моржа, усами. Да, именно тип, никакими иными словами его не опишешь. Я протанцевала с ним несколько танцев, а потом Рыжая Борода пригласил меня на вальс. Потом мы молча сидели при лунном свете под цветущим апельсиновым деревом. Для меня это были самые приятные минуты за весь вечер.

Весь следующий день шли теннисные соревнования, а вечером все развлекались на костюмированном балу. Какой-то бородатый фермер шести футов росту, напялив чепец и детский передник поверх короткой юбочки, изображал Крошку Нелл. Субъект с моржовыми усами в черно-красном халате никак не мог решить, кто он — Мефистофель или Красная Шапочка. Дядя Сэм нацепил вместо шляпы на голову китайский фонарь и во всю ухлестывал за Тотти. У Тотти была светлая бородка. Многие дамы напудрили волосы, наскоро смастерили себе накидки и целые костюмы из ситцевых занавесок. Было там и привидение в белых простынях, и Тетушка Салли.

У меня нашелся черный веер и кружевной шарф; я воткнула в волосы красную искусственную розу, накинула поверх нее шарф, надела широкую черную юбку, узкий корсаж и превратилась в испанскую танцовщицу.

Чтобы до конца выдержать стиль, надо было танцевать. И когда этого потребовали хозяин и хозяйка, я закружилась в испанском танце, том самом, который давным-давно, еще в мои школьные годы, вызвал неодобрение отца.

Гости, сидевшие вокруг ярко освещенной танцевальной площадки, аплодировали, но, по всей видимости, танец мой явился причиной драки, которая разгорелась на рассвете. Мужчины ночевали в бараках, и кто-то отпустил замечание, вызвавшее гнев Рыжей Бороды. Оба они вышли из барака и сцепились. Рассказала мне об этом старшая сестра Рыжей Бороды.

Мои родители ничего не узнали про этот случай; они, без сомнения, решили бы, что не дело гувернантки плясать, как испанская цыганка.

Многодневное празднество закончилось разъездом гостей верхом и в экипажах, среди облака пыли и громких прощальных криков. Долговязый фермер с моржовыми усами встал в коляске во весь рост и исполнил «Кэтлин Мэворнин».

Когда наступили жаркие месяцы, хозяева решили вернуться в Викторию. Я уехала вместе с ними.

Рыжая Борода во многом лишился своего обаяния, когда сбрил бороду. Теперь он выглядел вполне заурядным молодым человеком; но я чувствовала, что нас по-прежнему связывает непонятное влечение. За несколько дней до прибытия дилижанса он пришел в классную комнату, где я сидела, исправляя тетрадки.

— Я уезжаю на дальнюю ферму, — сказал он. — И вот пришел попрощаться.

— Прощайте, — сказала я.

После нескольких попыток завязать разговор на общие темы он спросил меня напрямик — не говорил ли мне кто-нибудь, что он помолвлен с девушкой, на которой, как ему известно, отец хотел бы его женить.

— Да, — отвечала я.

— Это неправда, — сказал он.

— В самом деле? — Я притворилась равнодушной и продолжала исправлять тетради.

Скажи он что-нибудь такое, что обычно говорят влюбленные, я наверняка не осталась бы столь непреклонной. Но он ничего такого не сказал. Я решила, что он боится рассердить своего отца. Гордость моя была уязвлена. «Рыцарь склонил увенчанную перьями главу и смирил огонь, пылавший в сердце», — записала я в блокноте, разумея под рыцарем себя.

За пределами фермы лежал Уайт Клиффс, район опаловых приисков, и поездка туда дала мне тему для романа. Опал, черный опал, должен был стать эмблемой Австралии. Много позднее, когда вышел мой первый роман «Пионеры» и Хью Троссел, кавалер креста Виктории, развеял все мои предубеждения относительно любви и брака, я совершила путешествие в Лайтнинг Ридж, на места добычи черного опала; а воспоминания о Рыжей Бороде и той первой вылазке в глубь страны вплетены в ткань повествования «Черного опала».