Катарина Лопаткина – Василий Пушкарёв. Правильной дорогой в обход (страница 44)
Уже 30 сентября из Парижа Лев Адольфович написал мне письмо:
«Дорогой Василий Алексеевич, позвольте Вас обнять и горячо поблагодарить за поездку, которую Вы нам устроили и которая превзошла наши ожидания в самых разных отношениях. Ваше присутствие совершенно изменило всю картину, без Вас наше путешествие свелось бы к трафаретным программам «Интуриста» и мы не увидели бы и не поняли бы и малой доли того, чем – благодаря Вам – нам дано было насладиться. Каждый день мы рассказываем родным, друзьям и знакомым, как прошли эти три недели, все время всплывают новые подробности – богатство впечатлений огромное. Даже Мартын иногда открывает рот, и мы видим, что мало что ускользнуло от его внимания… Прошу Вас передать всей Вашей семье привет, не забывая также и Прохора. (Это моя собака. – В.П.). Крепко жму Вашу руку, дорогой Василий Алексеевич. Ваш Петя. (Лев Адольфович, видимо, так расчувствовался, что три письма подписал Ваш Петя». Вероятно, в детстве его так называли его товарищи.) Примечательно другое: Росио по-русски приписала печатными буквами: «Как пожеваете! дорогоии Васили! Посюлаю Вам луше пожелания! До свидоня. Росио»
Это же Лев Адольфович на отдельной бумажке написал по-русски, а она перерисовала – милая Росио. Кроме него никто в семье не знает ни одного слова по-русски. Жорж дописал письмо по-английски:
Долго еще Лев Адольфович вспоминал с благодарностью об этом путешествии, пока у нас велась переписка, и благодарил за «чудесные фотографии Росио».
Даже из Мексики, где он отдыхал, уже в 1976 году прислал открытку:
Наша компания вспоминает нашу прекрасную поездку, с любовью и благодарностью думает о Вас, благодарит за прекрасные снимки Росио и шлет приветы всем Пушкаревым, включая пса. И опять Жорж приписал по-английски: «Сезон созревания дынь уже начался здесь, и мы вспоминаем Узбекистан и Вас. Сердечно. Жорж». А Росио опять срисовала по-русски:
«Дорогой Василий как по жеваймо!! Спосиба хороший фото. На дома очень хорошо! Досвиданя! Росио».
В ответном письме я поблагодарил: «Мне очень приятно, что Вы с такой теплотой вспоминаете нашу поездку по Узбекистану, Армении, Грузии».
В августе 1978 года Лев Адольфович был три дня в Ленинграде, когда меня там не было, и мы разминулись. «А я хотел Вас обнять очень крепко и сказать Вам, каким уважением и симпатией Вы пользуетесь у всех Ваших парижских друзей и знакомых», – написал он.
После долгого перерыва, наконец – последнее письмо, которое я получил от Льва Адольфовича в Москве, работая здесь уже более двух лет директором Центрального дома художника. Оно датировано 13 января 1981 года. «Дорогой Василий Алексеевич, Ваше письмо только что прилетело и обрадовало меня чрезвычайно. Спасибо, что вспомнили обо мне; Ваши ласковые слова меня тронули. И я желаю Вам к Новому Году счастья и справедливости. Этот товар часто бывает дефицитным, распределяют его люди малосведущие и не отдающие себе отчет в том, что творят. Немало раз я слышал это, когда разговор шел о Вас, но говорили это шепотом. У меня и в семье моей все идет гладко. Сегодня иду обедать к сыну; празднуем 22-й день рождения его дочери. А Мартын, которого Вы знаете, сын Жоржа, теперь в университете в США, но осенью приедет ко мне – на целый год. Будет заниматься живописью. Что касается меня, то в прошлом мае я обнаружил, что мне стукнуло 80 лет. Этот факт немедленно вызвал нормальную реакцию всех моих органов: глаза стали меньше видеть, уши – хуже слышать, сердце слабее биться, ноги быстрее уставать, желудок внезапно бастовать; мозги покрылись ржавчиной. Две копейки мне теперь цена; одно утешение, что это все нормально – ошибкой было изучать паспорт… Я получил каталог Вашего музея и обрадовался очень, увидев Ваше имя, главного редактора. Каталог отличный, от души Вас поздравляю. Я довольно внимательно его изучил и оценил его значение в качестве «инструмента для работы», как во Франции говорят (instrument de travail).
Я не знаю, позволит ли мне мое здоровье, но очень мне хотелось бы повидать Вас и крепко обнять. Всей семье Вашей передайте привет от меня и лучшие пожелания.
Не пришлось Льву Адольфовичу еще раз приехать в Москву. Видимо, здоровье его было подорвано безостановочной, напряженной деятельностью – и все для людей. Какой энергией нужно было обладать и какой любовью и уважением к людям, чтобы так щедро ее расходовать! Он радовался успеху любого предприятия, любого дела, которое было на пользу людям, на пользу культуре. Постоянная забота, постоянное дело – это был стиль его жизни. Невольно вспоминаются его слова: «Я тороплюсь жить».
6 июля 1981 года Льва Адольфовича не стало. Из Парижа пришло печальное известие: «В среду скончался на операционном столе хорошо известный в русской колонии Лев Адольфович Гринберг».
Все, кто с ним был знаком в деловых ли коллизиях или в приятных беседах, кто просто встречался с ним, навсегда остались его сердечными, человеческими друзьями. А я бесконечно счастлив, что был знаком с Львом Адольфовичем, что мы сдружились с ним и что сумели вместе с ним не только сделать кое-какие полезные дела для русской культуры, но доставить ему и его семье большое удовольствие, организовав путешествие по древним городам Средней Азии, Азербайджана, Армении, Грузии. Он увидел еще раз красоту древнего искусства, древней архитектуры, древней культуры, древних народов.
Я рассказал только о небольшой части его подвижнической деятельности, связанной главным образом с Русским музеем. Значительно больше эта деятельность распространялась на другие музеи, библиотеки, архивные учреждения. Библиотеки Эрмитажа и Исторического музея систематически, на протяжении не одного десятка лет получали от Гринберга по 3–4 посылки книг ежегодно. Причем каждая такая посылка содержала не менее сотни книг. Это была, главным образом, всевозможная научно-справочная литература – каталоги аукционных продаж произведений искусства и старины фирмами Сотбис, Кристи, Друо и другими. Каталоги временных выставок, проходивших во Франции и даже в США и Англии. Его стараниями музеи Америки также стали систематически присылать свои издания в Эрмитаж и Исторический музей. Часто Лев Адольфович осуществлял для этих музеев годовые подписки на журналы библиографического характера, присылал редкие тогда книги об орденах и медалях, изделиях фирмы Фаберже, каталоги выставок изделий из золота и серебра, украшенных драгоценными камнями. Конечно, музеи не оставались в долгу и систематически посылали ему свои издания. Это был обмен, однако, вряд ли эквивалентный.
Его услугами также пользовались Библиотека им. Ленина в Москве и Библиотека им. Салтыкова-Щедрина в Ленинграде. Помимо книг, музеи получали от него или по его рекомендации архивные, письменные источники.
Но особенно много такого рода материалов было прислано Гринбергом в Центральный Государственный архив литературы и искусства. Там формировались целые разделы архивных документов о знаменитых писателях и художниках, эмигрировавших из России. Главное архивное управление и Министерство культуры Союза не раз выражали глубокую благодарность Льву Адольфовичу за огромную помощь в приобретении архивов и раритетов И. С. Зильберштейном, специально командированным в Париж с этими целями. Г. А. Белов – начальник Главного архивного управления при Совете министров СССР, отмечая заслуги Гринберга, пригласил его с невесткой в Москву на две недели в качестве гостя управления.
В Москве за послевоенные годы Лев Адольфович побывал шесть раз, впервые приезжал он с первой группой участников французского Сопротивления.
С ним переписывались директора крупных наших музеев и их научные сотрудники. К сожалению, у меня нет возможности, а также знаний библиотечного и архивного дела, чтобы достойно и подробно рассказать об этой стороне деятельности Льва Адольфовича.
Упомяну только еще об одной очень важной услуге Гринберга, способствовавшей тому, что все три ценнейшие камеи русских мастеров XVI века, благодаря научной прозорливости Марины Михайловны Постниковой-Лосевой и самоотверженному поступку Льва Адольфовича Гринберга, наконец, воссоединены и хранятся теперь в Оружейной палате Московского Кремля. Три камеи-барельефа были вырезаны на самом твердом камне, сардониксе, отличающемся разноцветностью слоев. Самый большой камень принадлежал Ивану Грозному. Он пропал из Зимнего дворца и лишь в 1927 году вновь был обнаружен.
Два других камня были похищены в 1918 году из Патриаршей Ризницы в Кремле, и лишь недавно один из них снова вернулся в музей. И наконец, третий камень продавался в Англии на аукционе Сотбис как изделие фирмы Фаберже. Его-то изображение в каталоге и увидела Марина Михайловна. Она обратилась к Л. А. Гринбергу, который купил эту камею уже у четвертого владельца после аукционной продажи и вернул ее на родину. Теперь все три камеи находятся в Оружейной палате Московского Кремля. Все это подробно описано в научных трудах М. М. Постниковой-Лосевой и в некоторых газетах в ноябре 1980 года.
Октябрь, 1996 г.
Казимир Малевич
Голова крестьянина. 1928–1929
Фанера, масло
Государственный Русский музей
Малевич как твердая валюта
На сегодняшний день в собрании Русского музея хранится самая большая в мире коллекция произведений Казимира Малевича – 101 живописное полотно, 35 листов оригинальной графики, а также печатная графика, фарфор, макеты архитектонов[228]. История этого собрания – отражение истории бытования искусства авангарда в СССР, эталонный нарратив.