Катарина Лопаткина – Василий Пушкарёв. Правильной дорогой в обход (страница 32)

Но вернёмся в Париж. Когда мы с Леонардо Михайловичем осматривали его работы и коллекцию произведений Малявина, в мастерскую постучал Анненков, но Бенатов его не принял и рассказал мне, как он покупал у Анненкова его рисунок – портрет Максима Горького со всевозможными неприятными перипетиями.

После осмотра коллекции пошли мы с Леонардо Михайловичем пешком по Монпарнаса в ресторан обедать: устрицы, салаты, жареная форель, мороженое и, конечно, вино. Также пешком проводил меня до гостиницы и договорились что воскресенье в 17 часов он заедет за мной в гостиницу, и мы поедем к нему в деревню смотреть его вещи там и коллекцию тоже. Воскресенье – это 2 ноября, и первую половину дня я провёл у Шагала, о чем уже рассказывал в очерке о нём[214]. Бенатов заехал за мной, как и обещал, я заблаговременно спустился вниз и поджидал его в вестибюле гостиницы; у него шикарная машина – «мерседес», идёт почти бесшумно, плавно, но уверенно набирает скорость. Причём все переключения скоростей делает сама, автоматически. Вёл машину его сын Рюрик – младший из трёх сыновей.

По дороге заехали в Версаль посмотреть парк. Версаль произвёл на меня ещё меньше впечатление, чем раньше, когда я увидела в первый раз 1965 году. Бенатов говорит, что «много шумят по поводу его значения, а на самом деле он хуже наших парков Петергофа, Павловска. Это Бенуа все кричал». Приехали в местечко Шеврез, где у Бенатова целое поместье, включая большой двухэтажный дом старой постройки 1770 года, который они называют «замком», часовню или капеллу святого Любена, а также значительный участок земли. Всё это огорожено прочной металлической оградой. Громким лаем нас встретили три большие чёрные собаки, посаженные на цепь. Мы их обошли «чёрным ходом». В доме ждала нас жена Бенатова Ливия Флууд – норвежская писательница, очень милая, обаятельная и красивая женщина и в прошлом чуть ли не мисс Европа, твёрдо верящая, что у них, как во всяком приличном замке, живёт привидение, которое, наряду со святым Любеном, обитающим в капелле, покровительствует семье; были в доме и старший сын Бернуль, который путешествовал в глубь Бразилии, где его дважды чуть не съели людоеды, и самая младшая дочь – Дукилис-Ливия. Из Бразилии сын привёз большую коллекцию предметов украшений и культа аборигенов. И здесь в «замке» у Бенатова коллекция превосходных произведение искусства. Античные скульптуры и вазы, средневековые скульптуры и каменные, и деревянные. Каменная голова Бодхисаттвы китайской работы эпохи Тан. Это подлинный шедевр. Есть произведения Делакруа, Сезанна, несколько работ Тулуз-Лотрека, опять барбизонцы… В комнатах старинная мебель, изделия их серебра, антикварная посуда. В общем везде вас окружает красота!

Если учесть, что наряду с усадьбой Бенатов владел ещё землёй и лесом, то надо признать, что он стал богатейшим человеком. Когда же он приехал во Францию, то первое время испытывал жесточайшую нужду, ему нередко приходилось спать на вентиляционных решетках парижского метро, по ночам разгружать машины в «Чреве Парижа» за скудную плату, питаться чем попало, вплоть до капустных листьев. Но однажды ему повезло!

На международном аукционе галереи Гальера, вход куда был свободным, продавался холст «Бычок», подписанный Курбе. В каталоге значилось, что это была подделка под Курбе или копия с его работы на том основании, что подпись Курбе стояла не на том месте, на котором он постоянно подписывался. Это объявил и ведущий акционист. И цена, следовательно, этого холста было невеликой. Никто не хотел покупать подделку, тогда Бенатов, находившийся среди зрителей, поднял руку и купил холст за объявленную цену. Прошло немного времени, и обнаружилось письмо Курбе, в котором художник писал, что свою подпись он поставил не на обычном месте по соображениям композиционном. Бенатов распознал подлинность Курбе, его заметили, а вскоре он стал ведущим экспертом галереи Гальера. Холст Курбе висит на самом почётном месте в коллекции Бенатова. С тех пор немало хороших вещей прошло через его руки и немало осталось его коллекции.

Но вот обед – это настоящая церемония!

Сначала выпили чаю, потом походили, посмотрели вещи, поговорили о делах, об искусстве и часов в восемь начался обед. Стол. На одной длинной его стороне стоит старинный просторный стол, обтянутый кожей, с самой высокой резной спинкой. Это – моё место. Слева от меня, у короткой стороны стола сидела жена Бенатова; справа за такой же короткой стороной сидел сам Бенатов. У обоих стулья тоже старинные, кожей обтянутые, но спинки у них ниже спинки моего стула. Против меня за длинной стороной стола на старинных стульях, обтянутых кожей, с ещё более низким спинками сидели два сына – Бернуль и Рюрик и дочь Дукилис-Ливии. Я расписал этот порядок заседание за столом, так как он поразил меня тогда своей строгой церемониальностью. Причём эта церемониальность, почётность была подчёркнута и в жестах, скупых словах, казалось, даже в самом дыхании.

На столе много красивых старинных приборов, в том числе – серебряных. Порядок подачи блюд начинался с меня. Прислуги не было видно, она там где-то за стенкой и только в окошко просовывала поднос с блюдом, которая брал один из сыновей и ставил на стол перед персоной. Сначала была сёмга с каким-то соусом. Потом подали петушка (не курочку, а именно петушка, настаивала жена Бенатова) сваренного в вине, с шампиньонами и горошком, спаржей и картофелем, потом водка, белое вино, красное вино, шампанское – все размеренно. После некоторого перерыва – в другой комнате за низким столиком – коньяк и кофе. В общем по распорядку и обстановке был самый настоящий «посольский прием». Я себя чувствовал скорее неловко, менее свободно, нежели возвышенно. В разговорах выяснилось, что Бенатов заботился о покупке земли на кладбище для могил Ларионова и Гончаровой.

…Казалось бы, все было предусмотрено и все было сделано. А именно – отобраны три живописных произведения самого Бенатова и портрет Петра I работы Каравакка, которые Леонардо Михайлович привёз в наше посольство в Париже, а посольство должно было все это отправить в Москву. Рисунки Малявина, исполненные в 1921 году в Кремле с Ленина, я забрал с собой и привёз их в Ленинград в чемодане. В Москве Министерство культуры должно было переслать указанные произведения в Ленинград в Русский музей. Казалось бы, все просто. Однако для осуществления этой процедуры понадобилось девять месяцев. Никто не торопился ни в Париже в посольстве, ни в Москве в Министерстве культуры. А художник нервничал, что сталось с его вещами, а я тоже нервничал и гадал, какие ещё фокусы выкинет Министерство культуры, куда оно отправит произведения: в Русский музей или в Третьяковской галерею. Ведь министерство считало себя полным хозяином и распорядителем художественных ценностей, особенно если они приходят из-за границы.

Я получил письмо от Л. А. Гринберга, датированное 10 февраля 1970 года. «Глубокоуважаемый Василий Алексеевич, позвонил мне Бенатов. Он узнал, что ящик с картинами, который был принят от меня посольством (в ящике было несколько картин, посылаемых по моей просьбе Гринбергом для Русского музея. – В. П.), 9-го декабря все ещё маринуется на rue de Drenelle[215]. Я вызвал Б. А. Петрухина[216]. Он подтвердил, что ящик не ушел и обещает «ускорить» отправку. Надо сказать, что руки опускаются от такого ведения дела».

Потом от него же письмо от 13 марта 1970 года:

«Дорогой Василий Алексеевич, вчера мне позвонил по телефону Петрухин и сообщил, что ящик – наконец! – уехал в Министерство культуры, Вы, вероятно, об этом оповещены, но на всякий случай и я Вам подтверждаю эту новость. Теперь, с таким же терпением, буду ждать дальнейших известий. Я позвонил Бенатову, чтобы держать его в курсе дел…»

Однако у Бенатова тоже истекает запас терпения и 28 апреля 1970 года он мне пишет:

«31 Rue Campange Première, Paris, 14.

Глубокоуважаемый и дорогой Василий Алексеевич! Прошло более шести месяцев. И я до сих пор не имею сведений о прибытии моих картин и портрета Петра Великого в Государственный Русский музей. Я знал, что вещи были отправлены в Москву!? Мне не хотелось бы, чтобы холсты эти пропали, особенно «Испанский мальчик» и «Натюрморт с яблоками», и портрет тоже. Буду очень рад получить от Вас новости, дошли ли? Получили ли вы их?

Сестра моя, случайно заметив в газете «Московская правда» статью «Находка на улица Кампань Премьер», догадалась что это касается моего дома, прислала вырезку. И больше ничего. Думаете ещё раз приехать в Париж?

Шлю Вам мои наилучшие пожелания. Всего доброго Вам. Преданный дружески Леонардо Бенатов».

Я попытался навести справки в Москве. В производственном комбинате меня заверили, что скоро пришлют вещи в Ленинград. Но, по совести говоря, я не особенно шумел поэтому поводу, боясь, что министерский чиновники оставит портрет Петра I в Москве для Третьяковской галереи. Так что в Париж, собственно говоря, мне ни о чем было писать.

Что касается рисунков Малявина, которые я привёз собой, то вырезки из «Ленинградской правды» и «Московской правды» были своевременно посланы Леонардо Михайловичу.

Однако напряжение нарастало, надо было что-то сообщить Бенатову, и 25 июня 1970 года я написал письмо: