Каталина По – Театр пустых лиц (страница 5)
Из глубины шагнул мужчина с слишком дружеской улыбкой, хлопнул его по плечу:
– Издательство держите – от скуки? Или тоска по свечам?
Ротшильд посмотрел на пузырьки в бокале и ровно произнёс:
–
Повисла тишина. Кто-то прыснул смехом, кто-то кашлянул, пряча улыбку.
Женщина с жемчугом чуть опустила глаза, уголки губ дрогнули. Он уловил смех – лёгкий, чужой, зал жил сам по себе, без него.
– Что? – спросил тот, кто задал вопрос, с лёгкой досадой. – На каком, простите, это было?
– На языке, где мысли требуют точности, – ответил Ротшильд, не меняя интонации. – Не волнуйтесь. Это не про вас. Группа людей фальшиво засмеялась, кто-то кивнул, но всё равно чувствовалось лёгкое напряжение.
– Так вы с нами или против нас? – не унимался он.
– Когда выбор формулируют так, – Ротшильд не отвёл взгляда, – Я не настолько беден, чтобы платить своей свободой за чужие правила.
Галерист усмехнулся:
– Поэтично. Но интригующе.
– К слову, – теребя визитницу, подал голос критик. – В Москве была «практика»: закрытые чтения. По спискам. Анонимные «наставники», правки ночь за ночью – пока текст не получал… вторую жизнь. Остальным – тишина.
Ротшильд едва замедлился. Первый колокол. Сердце дрогнуло так же, как смычок у скрипача минуту назад. Слишком знакомо.
Плотный мужчина с жетоном заговорил на выдохе:
– Литература должна воспитывать, а не раскачивать лодку. Публика тонкая: кто не вписывается – в гардероб!
– «Воспитывать» – от
– Вы же, похоже, предпочитаете загонять внутрь. В шкаф.
– Практика называлась официально, – вмешался кто-то сбоку, – «Вторая жизнь». Комнаты без окон, списки без имён.
– Вы это любили формулировать, помнится, – бросил кто-то негромко, так, чтобы услышал только он. – Без имён, но с эффектом.
– По спискам хорошо проходят только пальто, – отрезал Ротшильд. – С текстами этот фокус не работает.
Мужчина с чрезмерно дружеской улыбкой хлопнул его по плечу:
– Так вы «за» такие комнаты или «против»?
Ротшильд и кивнул коротко: жест – раньше слов.
– Когда выбор формулируют так, – Ротшильд не отвёл взгляда, – я не играю. Выбираю свободу быть собой. Без флага, без команды, без приглашения.
– И, да, редко встречаешь человека, который знакомится ладонью по плечу.
– Меня зовут Люциан, – вскинул подбородок тот. Его улыбка была безупречной— и потому безличной. При этом уголок губ дрогнул чуть раньше глаз – жест натянутый, почти механический.
– Не уверен, что вы знакомитесь с каждым, кого касаетесь, Люциан, – лениво ответил Ротшильд. – Но жест у вас – запоминающийся. Он перевёл взгляд на нахала: – Только с теми, кто улыбается, как вы.
– Придётся расширить круг, – Ротшильд сделал глоток. На этот раз – с удовольствием. Редко тут позволено – вкусить, а не изображать.
Ротшильд стоял на мгновение в стороне, чуть отступив от шумного разговора, и обводил взглядом ещё не до конца раскрывшуюся картину вечера. Взгляд скользил по лицам —галеристы, поэты с застёгнутыми пиджаками, актрисы, чьи глаза были куда старше их лет. Всё как всегда: самозабвённое кокетство, высокая беседа о пустых вещах, бесконечные попытки утвердиться в мире, где всё кажется правильным, красивым, но ненастоящим.
Он почувствовал, как начинает уставать от этих разговоров. Атмосфера требовала слишком много энергии. Тупые вопросы, одинаково банальные ответы. Этот мир слишком однороден.
Взгляды, слова, улыбки смешивались в общем гуле. Официант задел подносом кресло – бокал дрогнул, кто-то тихо выругался. Жизнь всегда просачивалась даже в идеально отрепетированные вечера. Ротшильд, в отличие от остальных, был поглощён другим: он наблюдал, будто листал незнакомую книгу на знакомом языке. Каждый жест и каждая улыбка лишь подтверждали ощущение: он чужой в этом тщательно поставленном спектакле.
Внезапно взгляд остановился. Среди суеты – знакомая энергия. Женщина стояла в стороне, не замечая происходящего. Её лицо невозможно было забыть: благородные черты, глубокий, вдумчивый взгляд. Странно снова встретить её именно здесь. И хотя их «знакомство» осталось кратким, Ротшильд почувствовал: среди этой фальши есть хотя бы один подлинный человек. Единомышленник? Как можно чувствовать единомышленника, едва зная его? Он отмахнулся от парадокса: вместе с её силуэтом пришло облегчение. На фоне пустых разговоров она была островом спокойствия
Шаг замедлился. Он понимал: именно здесь он чужой. И всё равно знал, что подойдёт. Судьба уже привела его к этому месту; избежать момента не выйдет. Ни волнения, ни желания уйти. Скоро нужно будет шагнуть туда, где меньше пустых слов и улыбок-ширм. Но сначала – ещё пару шагов. Ещё немного времени.
Он стоял. Делал вид, что слушает музыку. Делал вид, что суета его не касается. И всё же взгляд возвращался к ней не по воле, а по необходимости. Она не искала глаз и не ждала внимания. Просто стояла, как человек, которому хорошо в собственной тишине. В ней не было ни закрытости, ни отстранённости, скорее спокойствие: редкая уверенность быть собой, не нуждаясь в подтверждении извне. Стоять в одиночестве и не выглядеть одинокой. Она стояла так, будто в зале не было никого, кто мог бы увидеть её по-настоящему.
Он подошёл медленно, расстояние не сводилось к шагу. Она стояла у окна, в мягком рассеянном свете – слишком тихая для этого зала, слишком настоящая. Она заметила его не сразу – или сделала вид – и когда повернулась, её взгляд был прямым: без удивления, без кокетства. Как будто они уже виделись давно. В такие моменты всегда не знаешь, кто нашёл кого первым.
– Добрый вечер, – сказала она. Голос низкий, уверенный, с лёгкой хрипотцой на концах фраз. – Простите, но вы ведь Ротшильд?
Он кивнул, сдержанно.
– А вы?
– Марсе… – она запнулась на полслове, словно решая, стоит ли называть имя. – Простите. Мы не знакомы. Просто вы довольно известны в определённых кругах.
Он усмехнулся уголком губ:
– А я считал себя почти незаметным.
– Разве человек, который выпускает книги, может быть незаметен? – отозвалась она. – Особенно в этом городе.
Она на мгновение отвела взгляд, будто что-то вспомнила.
– Ах да, – добавила легко, почти играя. – Кажется, видела вас недавно. В книжном. Вы смотрели на одну книгу – как будто решали, стоит ли она того, чтобы быть прочитанной.
Пауза.
– И мне интересно: каким ветром вас занесло в этот храм нарциссизма?
Он посмотрел на неё не как мужчина на женщину, а как человек на собеседника, с которым не нужен перевод.
– Тем же ветром, что приносит странные книги и странные встречи – произнёс он. – Не знаю, что из них важнее. Она усмехнулась едва заметно – искренне.
– Книги и встречи… Вы, похоже, из тех, кто видит в жизни не случайности, а главы?
– Иногда, – ответил он. – А иногда просто ищу примечания на полях.
– Надеетесь, что кто-то их оставил?
Он чуть склонил голову:
– Если и оставил – хочется, чтобы без пафоса.
Она кивнула, он попал в точку:
– Тогда, возможно, вы действительно не отсюда. Опять тишина – не неловкая, настоящая. Тишина с чужим редко бывает подарком. Здесь – именно подарок.
– Вам не тесно здесь? – спросила она, не глядя на него.
– В этом зале? – В этом мире. Где все знают, как правильно, но не спрашивают – зачем.
Он усмехнулся:
– Тесно – нет. Но иногда хочется распахнуть окно. Хотя бы в чьей-то фразе.
Их взгляды встретились. Они одновременно поняли: что бы это ни было, это не об игре. Это – о редкой узнаваемости. Возможности обойтись без маски в месте, где все словно родились в гримёрке.
Он уже собирался что-то сказать – возможно, пошутить или спросить, как она оказалась здесь, – как её взгляд изменился. Она посмотрела мимо него, глаза сузились – будто узнала кого-то. В лице дрогнуло не страх – решимость.
– Простите… – мягко сказала она. – Мне нужно… на секунду.
Не договорив, повернула плечи, шаг – и исчезла в толпе.
Ротшильд остался стоять. Ни удивления, ни обиды – только чувство, что вместе с ней ушло что-то большее. Вектор.