Каталина По – Театр пустых лиц (страница 2)

В этой тишине слышалось больше, чем хотелось. Отражение смотрело ровно; за этим спокойствием стояла карусель прожитых лет. Всё на лице, но что-то ускользало. Вчера уже кончилось, и вопрос «что делает меня живым» снова маячил на краю сознания. Он вгляделся внимательнее. Усталость. Сдержанная печаль. Ожидание, которое не превращается в нетерпение. Словно сам он чего-то ждал от себя. Лицо оставалось строгим и собранным, щетина – аккуратной, кожа – бледной. Морщины не командовали; взгляд говорил за них. Each morning we are born again. What we do today is what matters most⁴. Слова звучали правильно. Только внутри что-то усмехнулось: А если я снова сделаю ничего? Он провёл пальцами по щеке – кожа была холодной, и это холодное прикосновение подтвердило его усталость.

Оделся интуитивно. Прямые тёмно-синие джинсы, рубашка навыпуск, сверху серый пуловер Ralph Lauren⁵. Рубашка смялась на локте, он машинально провёл рукой и оставил. Привычный парфюм коснулся кожи как жест памяти; запах он почти не помнил, но чувство – да. Длинный плащ лёг естественно, как вторая кожа. С виду всё просто; внимательный глаз заметил бы, как точно сошлись ремень и обувь. В деталях он держал невидимую собранность. Пальцы легко коснулись часов; короткое напоминание себе, что время не ждёт.

Телефон молчал. Тишина уведомлений радовала: иногда лучше начинать день без слов. На кухне уже кипела кофеварка. Свет ложился на стол, как новая строка в тетради. За окном сигналили машины, далеко звякнули трамвайные пути, ветер принёс обрывок чужой беседы. Всё это составляло фон, знакомый и чуть дрожащий, как поверхность воды перед дождём. Он поднёс чашку, вдыхая почти забытый аромат. Внутри что-то шевельнулось, не обещание, скорее настрой. Новое ещё не имело формы, но уже было в воздухе.

Он поставил чашку, поправил воротник, взял ключи. На пороге задержался на долю секунды; слушал тишину квартиры и собственное дыхание, где-то в батарее щёлкнула труба. Он задержал дыхание, боясь, что квартира услышит его шаги первой. Потом вышел. Comme d’habitude⁶. Но в этом утре было что-то чужое, невидимое. И оно уже шло за ним. Привычка – не всегда жизнь. Иногда это просто способ скрыть, что ищешь что-то другое.

Он вышел из дома и не сразу понял, что небо поменялось. Серые пласты уже закрыли свет. Лишь тонкие лучи пытались пробиться сквозь сгущавшиеся облака. Ветер был прямой, обещал дождь. Он поднял воротник, капля скатилась за шиворот. Шаг не сбился. До любимой кофейни было близко. Он решил идти.

Капли сперва были редкими. Через минуту стали вязкими и частыми. Асфальт потемнел, воздух похолодел. За поворотом показалась небольшая церковь, знакомая только фасадом. Он притормозил. Пальцы коснулись лба и плеч – скорее из уважения, чем из привычки. Ручка двери была прохладной. Перед тем как нажать, он оглянулся и вдруг ощутил, как размывается контур вещей. Будто мир решил посмотреть на него не его глазами.

Nobody is searching for God until they realize that their absence is God⁷.

Внутри камерно. Служба уже шла. Он не планировал оказаться здесь, однако оказался —будто кто-то тихо подвёл. Детские ночные молитвы давно остались в четырнадцати годах. Пришли сомнения, холодный ум, проверка фактов. Связь при этом не ушла. Есть нечто. Как это назвать, не имело значения. Важно, что глубоко внутри оставался тихий разговор с невидимым.

Стоя в стороне, он чувствовал лёгкое смущение. Не от людей. От самого факта присутствия. Он почувствовал, как слегка дрожит правая ладонь, и спрятал её в карман. Он ничего не просил. Ни чуда, ни прощения. Он просто был. И всё же где-то ближе к горлу поднималось другое: желание назвать то, за что он хотел бы просить.

Он не мог произнести.

Je ne sais pas prier. ⁸

Он подумал это по-французски, чтобы не услышать себя на родном языке. «Я не умею молиться». В голове мелькнуло раздражение: «Да кому ты объясняешь? Богу или себе?» – и тут же ушло. Осталась только пустота. Даже молиться я стараюсь с акцентом, лишь бы не звучало по-настоящему. Иногда молчание – самая честная молитва. Возможно, потому что любое слово возвращает предмету вес.

Люди шептали, крестились, прикасались к иконам, двигались по залу, оставляя тонкую дорожку ладана и воска. Где-то сбоку тихо скрипнула скамья; кто-то неловко кашлянул, пытаясь подавить звук. Голос священника поднимался в свод и растворялся там, где строгие лики смотрели сквозь время. Он почти не чувствовал запахов уже два года, но здесь аромат ладана дошёл. Это удивило. Дым кадила стлался лениво, выравнивал воздух. Время в храме шло не по часам, а по ударам сердца.

Он медленно пошёл вдоль стены. Лики были строгими и спокойными. В одном взгляде – усталость от чужой боли. В другом – бесстрастная ясность. Он остановился у иконы «Утоли моя печали». Дерево рассохлось, лак потрескался. Лицо Богородицы было склонено набок. Её глаза смотрели мимо него, туда, где кто-то уже плакал. В глазах младенца было детское незнание будущей боли. В её – знание, которое не становится легче. Он поймал себя на том, что задерживает дыхание, чтобы взгляд Богородицы стал мягче. Его кольнуло: слишком похоже на то, как он сам иногда смотрел на людей – будто уже знал их конец. Так я и смотрю на людей.

Он стоял, стараясь вложить в этот взгляд всю свою молчаливую тоску. Не формулировал прошение. Не составлял фразу. Он понимал: как только назовёшь, это станет свершившимся. Неназванное пока позволяло дышать.

Рядом проходил священник. Пламя свечей дрогнуло. Он невольно выпрямился и на секунду задумался, не поклониться ли. Остался стоять. Старик с аккуратной седой бородой, которого он заметил ещё при входе, поклонился низко. Это кольнуло тонким стыдом. Он не был выше ритуала. Он просто не мог сейчас вложить в него смысл.

Ему хотелось сказать простую вещь: прости за тех, кого я однажды сломал, когда считал, что помогаю. Я не оправдываюсь. Я ищу форму для правды. Слова не собрались. Он провёл пальцем по краю киота и шепнул почти беззвучно: «Если можно, дай мне возможность назвать это позже». Он боялся если назовёт, уже не сможет отвести взгляд. Назову – и придётся отвечать.

Служба закончилась. Люди потянулись к выходу. Он задержался у иконы. Старик подошёл почти неслышно и протянул маленькую открытку на плотной бумаге с тиснением: «Литературный вечер. Частное собрание».

– Думаю, вам стоит там быть – сказал он тихо. Not all who wander are lost. ⁹Не все, кто блуждает, потерялись», – добавил он уже по-русски и улыбнулся так, будто это не утешение, а факт. Словно приглашение адресовано не ему, а тому, кем он ещё не стал.

Ротшильд взял карточку. Картон тёплый, его только что держали слишком долго – странная, но ощутимая деталь. Чёрт, опять знак. Или просто открытка

Сердце сбилось на пол-удара и выровнялось, как будто обманулось.

Хотел спросить, почему именно ему, кто он, откуда знает. Поднял взгляд – старика уже не было. Остался след ладана и ощущение: важное только что прошло рядом и не задело плечом.

Он посмотрел на двери, за которыми исчез незнакомец. Внутри поднялась тихая тревога. Не угроза. Ветер перемен. Он опустил глаза на икону. Слова так и не пришли. Желание назвать грех – осталось. Он понял только одно: он вернётся к этому моменту. И церковь вокруг была не «тяжёлая», не «святая». Она была вместилищем тишины. Даже отказ говорить – это тоже разговор.

Он вышел из церкви, не оглядываясь. Дождь уже закончился, лужи всё ещё хранили в себе отражения куполов. Мир снаружи казался другим не громче, нет, просто чуть более зыбким. Внутри что-то продолжало дрожать, как воздух над свечой. Он чувствовал себя всё тем же пламенем: дрожит, но не гаснет. Он медленно пошёл по улице, не сразу понимая, куда направляется. Но ноги, как часто это бывает, знали путь раньше него самого.

Заходя в ресторан, он встретил знакомое лицо. Миля, хостес, улыбнулась тепло:

– Ротшильд, давненько вас не было. Как вы?

– Нормально, – кивнул он. – Рад вас видеть. Нормально – это всегда ложь.

– Место у окна свободно. Как всегда. Проходите.

Здесь его ждали – не как клиента, а как часть пейзажа.

Он любил это место не за еду. За состояние. В Москве умели собирать атмосферу из мелочей: тихий свет, мягкая речь, внимание без нажима. Хороший сервис – это угадывание желания, когда «нужно?» звучит уже после того, как поднесли нужное. Они угадывают чаще, чем я сам себя.

Интерьер был таким, каким он любил: круглые деревянные столы, бежевые кресла с бархатной обивкой, живое дерево посреди зала, винный шкаф вдоль стены, рассеянный тёплый свет. Он снял пальто; гарсон подхватил его ловко, почти невидимо. И даже здесь не всё было идеально: где-то в глубине зала звякнула уроненная ложка, кто-то неловко засмеялся – и сразу смолк. Эта маленькая шероховатость только подчёркивала уют места.

Он сел у окна. С этого угла было видно и улицу, и почти весь зал. За стеклом моросило. Люди прятались под зонтами, кто-то бежал, кто-то шёл медленно, глядя в лужи. Город жил. Он всегда жив. Мимо окна прошёл мужчина с зонтом, ветер вывернул его наизнанку. Он махнул рукой, выругался и пошёл дальше, оставив после себя брызги и смешок прохожих.

Официант подошёл молодой, с едва заметной родинкой у виска.