Кассия Сен-Клер – Тайная жизнь цвета (страница 13)

Золочение таких панно было чрезвычайно трудоемкой работой. Листочки сусального золота не толще паутинки площадью примерно 8,5 кв. см получали, расплющивая золотые монеты.

Хороший золотобоец мог получить из одного дуката до сотни таких листочков. Каждый из них щипчиками прижимали к панно, багету или рамке. Листочки были настолько тонкими, что для них годилось любое клейкое вещество – мед, гуммиарабик и яичный клей из белков использовались равно. В этот момент золото было еще тускловатым, его сияние рассеивалось из-за неровностей основы. Чтобы золото засияло, его было необходимо отполировать. Ченнини рекомендовал для этого кровавик[174] (вероятно, из-за того что в Средние века существовала ассоциативная связь между красным и золотым – см. здесь), или драгоценный камень, например сапфир или изумруд («чем лучше камень, тем лучше полировка»), или зуб льва, волка, собаки или «любого животного, достойно питающегося плотью»[175].

Объекты, отображенные через плоский золотой лист, выглядят нереальными; свет падает на них и отражается ровно вместо того, чтобы отблескивать сверкающим белым от наиболее ярких участков изображения и пропадать почти до темноты в затененных участках, как это происходит в естественных условиях. Художники использовали золото не для того, чтобы создать эффект реальности, а из-за присущей ему ценности. Даже когда художники Ренессанса начали помещать изображения людей в более естественное окружение и освоили перспективу, они продолжали пользоваться дорогой золотой краской[176]. Она служила для демонстрации богатства, когда ей выделяли декоративные элементы на дорогой ткани, или для отображения божественности. На картине «Рождение Венеры» (ок. 1484–1486) Боттичелли вплел золото в волосы богини[177].

Естественным контрапунктом тяги и пристрастия человечества к золоту стала его способность пробуждать самые низменные инстинкты: алчность, зависть и скупость. Эта двойственность ярко проявилась в мифе о царе Мидасе, чье глупое желание превращать все, чего он коснется, в золото, было исполнено – в результате он убивал все, до чего дотрагивался, и не мог есть.

Отвращение к одержимости человечества золотом сквозит в «Естественной истории» Плиния Старшего: «Мы вторгаемся в ее (Матери-природы) нутро, закапываясь в жилы золота и серебра… мы вытаскиваем наружу ее кишки… чтобы нацепить на палец»[178]. Сегодня на тех, кто сходит по золоту с ума, часто смотрят косо, считая их лишенными вкуса дешевками. Золотая картина Климта была захвачена нацистами после аннексии Австрии и провела следующие полвека в австрийской галерее, несмотря на завещание ее последнего владельца, в котором была оглашена его воля передать ее наследникам. После долгой юридической баталии с правительством Австрии картину вернули племяннице Адели. Блох-Бауэр теперь смотрит со своего драгоценного золотого постамента на посетителей галереи Ньюи в Манхэттене.

Оранжевый

Голландский оранжевый

Шафранный

Янтарный

Имбирный

Сурик

Телесный

Оранжевый, возможно, единственный цвет, названный по имени фрукта[179]. Первыми апельсин окультурили, видимо, китайцы, а из Китая он постепенно распространился на Запад, рассыпая свое имя по разным странам и народам, как небрежно отброшенные завитки кожуры. В Персии он звался nārang, по-арабски – nāranj, на санскрите – nāranga, в Испании – naranja, во Франции и Англии – orange. Цвет впервые назвали оранжевым в XVI веке; до этого в английском использовалось неуклюжее искусственное словечко giolureade – «желто-красный»[180]. Первое появление его на публике состоялось в 1502 году, когда Елизавета Йоркская преподнесла Маргарите Тюдор «платье из тафты с рукавами оранжевого цвета»[181].

В 1910 году в книге «О духовном в искусстве» русский художник-абстракционист Василий Кандинский так писал про оранжевый цвет: «Он похож на человека, убежденного в своих силах»[182]. Оранжевый, несомненно, транслирует уверенность в себе. Если синий – синоним туманного неизвестного, то его оппонент на цветовом круге – сама определенность и безотлагательность. Оранжевым привлекают внимание к потенциальной опасности[183]. Это цвет тюремных комбинезонов в Гуантанамо, цвет реактива «Эйджент Оранж»[184], а с сентября 2011 года – второй по степени опасности уровень террористической угрозы в США. Также оранжевый цвет используется в информационных табло на дорогах и в предупреждающих знаках – отчасти потому, что он резко контрастирует с сине-серым асфальтом, особенно при слабом освещении[185]. Авиационные «черные ящики», в которых содержится бортовая информация о ходе полета, на самом деле оранжевые – в случае катастрофы найти яркий контейнер шансов больше. Благодаря влиянию Оранской династии[186] в Европе в начале Нового времени, оранжевый – ее геральдический цвет (см. здесь) – существенно расширил свою географию. Наиболее очевидна его связь с Нидерландами: сборные этой страны играют в форме цвета oranje, а контролируемая бурами территория Южной Африки когда-то называлась Оранжевым Свободным Государством – с флагом соответствующего цвета, естественно.

Кроме того, этот цвет связан с протестантством и протестом, особенно в Ирландии, где протестантов называют «оранжистами»[187].

Архитектор Ирвинг Морроу, выбирая в 1935 году цвет для моста Золотые Ворота, соединившего Сан-Франциско с округом Марин, остановился на оттенке ржавчины, который теперь называется «Международный оранжевый мост Золотые Ворота». Этот цвет растворяется на фоне окрестных холмов, но выделяется на фоне моря и неба[188]. Порой оранжевый проникает и в индустрию моды, где, конечно, тоже бросается в глаза – или даже режет их. Исключительно эффектные иллюстрации обложек журнала Vogue в стиле ар-деко, выполненные Хелен Драйден, демонстрируют, что в 20-е годы XX века оранжевый был постоянным гостем на подиумах. В конце 60-х и в 70-е он также переживал вспышки популярности[189]. Однако фирменным цветом одного из самых успешных брендов класса люкс, Hermés, он стал… от безысходности. До начала Второй мировой войны их упаковки были кремового цвета; дефицит военного времени заставил сначала использовать горчичный цвет, но в конце концов ничего иного, кроме оранжевой упаковочной бумаги, у них не осталось[190].

Кандинский писал и так: «Оранжевый цвет возникает путем приближения красного цвета к человеку»[191]. И вправду, кажется, что оранжевый вот-вот перельется в другую цветовую категорию: красный и желтый по бокам, коричневый ниже. Это его свойство вполне проявилось и в книге, которую вы читаете. Некоторые цвета, предполагавшиеся для «оранжевой» главы, – хром и охра хотя бы – в конце концов оказались совсем в других местах. Отчасти потому, что оранжевый начал считаться отдельным, самостоятельным цветом относительно недавно, цвета, которые сегодня кажутся несомненно принадлежащими семейству оранжевых, – сурик (см. здесь), например, – раньше считали либо красными, либо желтыми.

Убедительной демонстрацией своей силы оранжевый обязан импрессионистам. В самом центре картины, давшей имя этому направлению живописи, – «Впечатление. Восход солнца» кисти Клода Моне – яркое оранжевое солнце.

Эта новая художественная школа, воодушевленная новой теорией оптики о цветовых контрастах, активно пользовалась оранжевым цветом. В паре с синим (противоположным оранжевому на цветовом круге), сверхъярким хромом и кадмием[192] он давал резкие, энергичные контрасты, к которым снова и снова обращались Тулуз-Лотрек, Мунк, Гоген, Ван Гог и другие художники. В любой медиасреде оранжевый оставался воплощением нонконформизма, бравады или эпатажа. Американский женский журнал Godey’s Lady’s Book в 1855 году посчитал, что оранжевый «слишком ярок, чтобы быть элегантным»[193]. Энтони Бёрджесс, похоже, согласился с этим, назвав свою антиутопию 1962 года «Заводным апельсином». При жизни он по-разному объяснял происхождение названия – то говорил, что услышал фразу «стремный, как заводной апельсин» в одном пабе в Ист-Энде, то настаивал, что он сам придумал эту метафору. Неоновые вывески, появившиеся в 1912 году, изначально были исключительно оранжевыми; они и сегодня остаются, пожалуй, самой яркой и кричащей формой рекламы, а оранжевый по-прежнему востребован для оформления вывесок и витрин. Яркостью и привлекательностью оранжевого пользовались такие бренды, как Nickelodeon, Easyjet, Hooters и другие. При всем уважении к Кандинскому, лучшей характеристикой будет следующая: «оранжевый похож на человека, который отчаянно пытается убедить окружающих в своей силе».

Голландский оранжевый

Бальтазар Жерар был Ли Харви Освальдом своего времени. 10 июля 1584 года он вошел в Принсенхоф – королевскую резиденцию правящего дома Нидерландов – и трижды выстрелил из пистолета в грудь Вильгельму I Оранскому. Испросив у господа милости для народа Нидерландов, Вильгельм умер.

Голландцы считают Вильгельма I Молчаливого отцом народа – и рождение этого народа было весьма непростым. В середине XVI века территория Нидерландов, населенная в основном протестантами, была владением католической Испании, которой правил фанатичный католик Филипп II. Вильгельм тоже был католиком, но твердо верил в свободу вероисповедания[194]. Он возглавил восстание против Испании, впоследствии известное как Нидерландская революция. Оранская династия была одним из самых влиятельных королевских домов в Европе на протяжении нескольких веков, и потомки Вильгельма правят Королевством Нидерландов и по сей день[195]. Бурные столетия сформировали из жителей «нижних земель»[196] особую нацию: голландцы неистово гордятся своей историей, своей страной и геральдическим цветом правящего дома.