Кассиан Норвейн – Время перемен (страница 1)

Кассиан Норвейн

Время перемен

Глава 1

Аэропорт дышал равномерно, как живое существо из стекла и металла. Шум голосов, шаги по плитке, гул тележек – всё сливалось в одно непрерывное, утомляющее дыхание. Люди вокруг спешат: кто-то смеётся, кто-то ругается в телефон, кто-то тащит чемодан, который больше него самого. Лондон ждёт. Серый, промозглый, терпеливый, как отец. Я не помню, когда в последний раз думал о нём без раздражения. Кажется, никогда.

Он не кричал, когда отправил меня в Штаты. Не сказал ни слова – просто подписал бумаги и отвернулся. Казалось, ему всё равно, где будет его единственный сын. Виктория тогда стояла рядом. Сложив руки, с безупречной улыбкой, как будто наблюдала за чем-то неизбежным. Она знала, что победила. Она умела шептать тихо, но ядовито – и отец всегда слушал её. «Так будет лучше для всех», – сказала она. И он поверил.

Теперь я почти слышу, как он произнесёт, с тем же бесстрастием, как в тот день: «Ты вернулся. Хорошо».

Я замедляю шаг у панорамного окна. На мгновение мне кажется, будто смотрю на чужого человека. Тёмные, чуть взъерошенные волосы падают на лоб, глаза – холодные, серо-голубые, будто вымытые временем. Кожа бледная, недосып сделал свое дело, как у тех, кто давно не видел солнца. Белая рубашка расстёгнута на вороте, костюм сидит идеально, но всё равно кажется чужим.

Что же мне сказать отцу? «Привет, отец. Я разочаровал тебя дважды – сначала, когда ушёл, потом, когда вернулся». Звучит честно. И глупо.

Я касаюсь билета в кармане – холодная бумага, будто напоминание, что назад дороги нет. Из динамиков объявляют мой рейс. Голос женский, безэмоциональный. Я поднимаю взгляд, втягиваю жадно воздух. Пора. Нью-Йорк остаётся за спиной – быстрый, резкий, с едкой перчинкой суеты.

А впереди ждет Лондон. Город, где всегда пахнет дождём и сожалением. Город, в котором меня ждёт человек, к которому я лечу не за прощением, а за ответом, которого, возможно, не существует.

Я приближаюсь к стойке регистрации. Очередь движется медленно, но мне это даже нравится – время будто тянется, давая шанс привыкнуть к мысли, что я действительно возвращаюсь. Передо мной девушка в пиджаке перелистывает паспорт, печатает что-то на клавиатуре, кивает кому-то из соседей. Когда подходит моя очередь, я протягиваю документы.

Она поднимает на меня глаза – светлые, внимательные, без тени раздражения, как будто ей и вправду интересно, кто я и куда лечу.

– Лондон? – спрашивает, улыбаясь.

Я киваю.

– Возвращаетесь домой?

Домой. Слово звучит неожиданно мягко. Я не слышал его давно – по крайней мере, не с таким оттенком.

– Да, – отвечаю после короткой паузы. – Домой.

Она улыбается чуть шире, ставит штамп, протягивает мне билет и паспорт.

– Приятного полёта, мистер Хартман.

Я беру документы, и вдруг – почти физически – чувствую, как что-то внутри откликается. Нечто лёгкое, будто вспышка под рёбрами. Не восторг, нет. Скорее – тихое, забытое чувство принадлежности. Как будто, несмотря на всё, где-то там, под слоем боли, сомнений и чужих ошибок, слово «дом» всё ещё имеет для меня смысл. Пальцы машинально сжимают билет. Я благодарю девушку и иду прочь от стойки, чувствуя, как с каждым шагом Нью-Йорк и моя уже привычная жизнь отдаляется.

После регистрации я прохожу досмотр – привычная рутина, запах металла, холодный голос охранника, короткий звуковой сигнал сканера. Я двигаюсь почти автоматически, как будто тело помнит, что делать, а сознание блуждает где-то в стороне.

Когда всё позади, я останавливаюсь у огромного окна. Самолёты выстраились вдоль полос, как белые птицы перед перелётом. За стеклом туман, солнце бледное, расплывчатое – будто не решается пробиться сквозь серость утра. На миг мне кажется, что этот момент самый прекрасный за последние пару лет. Так тихо не было давно, что я почти слышу собственные мысли – неровные, спутанные, похожие на дыхание. И в этот момент звонит телефон. Экран вспыхивает – Лео.

Я принимаю звонок, не успев даже вздохнуть.

– Наконец-то! – голос Лео, как всегда, громкий, живой, с тем самым беззаботным восторгом, которого мне хронически не хватает. – Ты уже в аэропорту?

– Да, – смотрю на самолёт, который вот-вот вырулит на взлётную полосу. – Прошёл досмотр.

– Отлично. Слушай, погода сегодня просто чудо! Солнце, голубое небо – даже чайки кажутся дружелюбными.

Он смеётся, и я невольно улыбаюсь. Это странно – слышать радость, когда внутри тебя тихо, как в вымершем доме.

– Я приеду в аэропорт заранее, – продолжает он. – Не вздумай искать такси, я сам тебя заберу. У меня даже кофе готов – твой любимый, с корицей.

– Лео… – начинаю я, но он перебивает:

– Без «но», Дэн. Я не позволю тебе вернуться в этот город в одиночестве.

Связь чуть трещит, и в этот момент мне кажется, что его голос звучит ближе, чем расстояние между нами. Я смотрю на своё отражение в стекле, лёгкая улыбка касается губ.

– Ладно, – говорю тихо. – Жди меня.

– Всегда, – отвечает он, и в его словах нет ни шутки, ни пафоса.

Звонок обрывается. Я опускаю телефон в карман и ещё немного смотрю на небо за стеклом. Самолёт поднимается в воздух, оставляя за собой белую линию, будто чью-то поспешную подпись на сером фоне. Мой рейс будет следующим.

Когда объявляют посадку, я поднимаюсь один из последних. Не спешу – привычка человека, который знает: всё равно придётся ждать.

Салон встречает запахом кофе и пластика, приглушёнными голосами, шелестом одежды. Я нахожу своё место у окна. Чемодан убран в багаж. Всё, что остаётся, – смотреть в иллюминатор и делать вид, что это просто перелёт, а не шаг обратно в прошлое.

Рядом садится женщина с ребёнком. Мальчик лет пяти, с растрёпанными волосами и слишком хорошим любопытством. Он всё время крутит головой, задаёт вопросы, а она отвечает терпеливо, мягко, с той улыбкой, в которой есть всё: и усталость, и любовь, и даже счастье. Она поправляет ему ремень, приглаживает волосы – движение простое, но почему-то болезненно знакомое.

Я отворачиваюсь к окну, но поздно – в памяти уже всплывают обрывки воспоминаний. Где-то в глубине вспыхивает запах – едва ощутимый аромат жасмина и кофе. Так пахли руки матери, когда она обнимала меня перед школой.

«Не забудь шарф, Даниэль. Сегодня сильный ветер, боюсь ты можешь простудиться.»

Голос возвращается, как отголосок из другой жизни. Я закрываю глаза. Всё внутри сжимается – не от боли, а от той странной пустоты, которая остаётся после неё.

Самолёт начинает движение. Женщина наклоняется к сыну, шепчет что-то ему на ухо, и он смеётся – звонко, искренне, будто небо уже принадлежит ему. Я смотрю на их отражение в стекле и думаю, как легко люди умеют любить – если им это позволили.

Моя мать умерла, когда мне было десять лет. Я помню тот вечер словно это было вчера. Тогда в доме было слишком тихо. Телефон зазвонил не сразу. Отец поднял трубку, выслушал, молча поставил его обратно и вышел из комнаты. Я не сразу понял, что случилось. Только потом – по его глазам, по тому, как он опустил голову, по тому, как на мгновение перестал дышать.

Она погибла в автокатастрофе, возвращаясь домой с работы. Дождь, мокрая дорога, вечерний поток машин. Какой-то идиот – пьяный, уверенный в собственной бессмертности – выехал на встречную полосу и врезался в её машину. Смерть мгновенная. Без шансов. Без боли, как говорят. Хотя я не уверен, что в такие мгновения боль исчезает. Она просто передаётся тем, кто остаётся жить дальше.

Отец тогда не плакал. Он вообще больше никогда не плакал. А я… я просто сидел в своей комнате и ждал, что она войдёт, как всегда, пахнущая жасмином и кофе, уставшая, но живая. Что скажет: «Извини сынок, я немного задержалась. Расскажи, как прошёл твой день.»

А я, тогда еще мальчишка, ответил бы с озорством: «Мама! Ты снова опоздала, и наверняка сильно устала, пойдем покушаем и я все тебе расскажу.»

Но дверь так и не открылась. И, может быть, с того вечера я тоже перестал быть живым – просто научился двигаться, говорить, дышать, как будто всё в порядке.

Самолёт отрывается от земли. Тело чуть отбрасывает назад, ремень врезается в живот, а где-то под этим давлением вдруг прорывается тихое, непрошеное чувство: Я лечу домой. Не к отцу и даже не к семье. А чтобы снова увидеться с матерью.

Я открываю глаза. За окном – облака, плотные и ровные, как холодный снег под солнцем. Белый свет заливает салон, но в нём нет тепла. Мне всегда казалось, что небо – это просто иллюзия покоя.

Когда матери не стало, отец долго жил в тени. А потом появилась она. Виктория.

Он женился, когда мне было пятнадцать. Слишком рано, чтобы понимать происходящее, но достаточно, чтобы ненавидеть. Она вошла в дом, как будто всегда принадлежала ему – с идеальной улыбкой, ровной спиной, мягким голосом, который всегда звучал чуть громче, чем нужно. У неё есть двое детей: старший сын, вычурно вежливый, и младшая дочь – хрупкая, платиновая, похожая на фарфоровую куклу, которая никогда не моргает. Мы должны были стать семьёй. Так она сказала.

Продлилось это меньше года. Она быстро нашла способ поставить всё на свои места – улыбкой, намёком, взглядом. Отец стал говорить тише, слушать ее все чаще, и однажды просто произнёс: «Тебе будет полезно сменить обстановку. Америка – прекрасная возможность для роста».